Красное вино - Франтишек Гечко

Директор вернулся на кафедру, собрал все сочинения, потому что уже раздался звонок. Но перед тем, как выйти, он на минуту задумался, все еще глядя на Марека.

— Напишите пану учителю Мокушу, передайте привет от меня. И вашим поклонитесь, я им очень благодарен за милый прием и гостеприимство.

Когда директор ушел, ученики обступили Марека. Все как будто заново родились — настолько велика в них перемена. Какие стали дружелюбные, чуть ли не заискивают в нем! И Марека слегка покоробило, когда поймал себя на том, что обрадовался новому отношению. Приятнее всего ему живется, когда его хвалят и восхищаются им.

Страсть, которая заставляет юные былинки человечества тянуться к мудрости, к свету жизни, не знает ни границ, ни меры. Кого заразит она неизлечимой болезнью, тот навеки потерян для будничного мира. Для такого все дни недели — воскресенья, для него все ограды низки, и препятствия проходимы, и все дороги ведут вперед, как бы ни вились они, ни расходились на перепутьях. Тут теряют силу законы, определяющие, что можно, а что нельзя; здесь нет начальных рубежей и конечных пределов. Здесь уместна стремительность коня и хищность ястреба; здесь все твое, что захватишь. Все, что накопила за десять тысяч лет древняя человеческая культура, лежит, разбросанное, под ногами: нагнись и бери! Сотни тысяч ютров бумажных полей, усеянных плодоносными знаками человеческой мудрости и красоты, — достояние людей, отмеченных печатью с надписью: «Вставай, униженный, и сам определи свою ценность!» Станет твоим то, что присвоишь ты от мудрости других: у тебя прибудет, у них не убудет. Да, здесь дозволен грабеж! Можешь безнаказанно вынести хоть все вино из подвалов мудрецов, можешь расхитить все запасы из кладовых ученых. Можешь разбогатеть беспримерно, безмерно: нет такого вора, чтоб обокрал тебя, и такого сборщика, чтоб сдавил тебя прессом налогов; и сам ты никогда не разоришься, как бы ни транжирил, ни швырял на ветер, как бы ни насыщал, ни поил всякого, кто голоден и жаждет.

Из всех, кто набирается ума в виноградарской школе, Марек Габджа — самый алчный, самый жадный, он объят самой неуемной страстью познания. Конская попона прикрывает пожирателя человеческих знаний; он становится ненасытнее с каждым днем. При всем том мальчик заметно худеет и вытягивается, достигая роста, не свойственного роду Габджей.

Бегут дни, уплывают недели, и мудрость учителей в классе, ловкость инструкторов на школьном винограднике, огороде, в парнике, в подвале — всю их мудрость и ловкость перенимает этот ненасытный.

Бегут дни, уплывают недели, и пятеро чешских ребят вытряхивают на подстеленную холстину Марекова дарования все то, что они узнали в средней школе, он же — к величайшему их удивлению — сумел все это уместить, в своей голове и по-прежнему смотрит жадно, как голодный пес, полакомившийся от милосердных щедрот хозяина.

Бегут дни, уплывают недели, и Марек Габджа с головой погружается в чешские книги, которые выписывает Миколаш Алеш, и в книги на венгерском языке, что валяются, беспризорные и никому уже не нужные, в школьной библиотеке.

И по мере того как бегут дни и уплывают недели, страницы тоненьких ученических тетрадок заполняются веским содержимым: тут и слова учителей, и добрые советы инструкторов, и латинские названия сортов винограда и плодов, и формулы химических реакций и синтезов, и индексы мер, и градусы алкоголя, и составы компостов — здесь собрано все, что составляет вкус, запах и форму знаний, которые дает Государственная виноградарская школа в Западном Городе.

Марек Габджа живет полной жизнью. Ничто не оставляет он без внимания, все подмечает; он невыносимо любознателен: что однажды ухватит раскрытыми клешнями своего таланта, того уже не выпустит. В этом он похож на своих славных предков с зеленомисской площади: что попадало тем в лапы, никто уже вырвать не мог!

Но у Марека Габджи есть кое-что большее в сравнении с предками: есть у него конская попона! И эта попона, которая вначале чуть было не придавила его грубой своей тяжестью, с каждым днем приобретает в глазах Марека все большую цену. Он ценит ее уже выше любой перины и любого одеяла на любой койке в интернатской спальне.

А это значит, что в жизни — в новой жизни, в жизни бедняков и угнетенных, — наступает такое время, когда главную роль начинают играть грубые ткани, сплетенные из толстых, как шпагат, лохматых нитей. Марек Габджа начал понимать, что из темной волчиндольской пропасти к подлинному свету, разливающемуся высоко над тучами, можно выбраться лишь в жесткой броне бойца.

ОТЦОВСКАЯ ДОЛЯ И МАТЕРИНСКАЯ ЧАСТЬ

Совместное завещание Михала Габджи, умершего на склоне того года, когда закончилась великая война, и его верной супруги Вероники, урожденной Кристовой, которая будто уже лишь по привычке, но все так же покорно подчинялась воле покойного мужа, — это завещание оказалось смелым, строгим и основательным. От начала до конца оно пропитано старой крестьянской моралью — как поле перед весенним севом напитано благодатной влагой. Чернильные строчки, проложенные густо, как борозды на свежевспаханных Долинках, весят так много, что того гляди прорвут тонкую пленку бумажной нивы. Слова завещания — как комья земли на свежей могиле зеленомисского погоста, где почил верный супруг, строгий отец и заботливый хозяин. Из-под этих могильных комьев, — по мере того как гнусавый голос нотариуса дребезжит, перекатываясь по кочковатым строчкам завещания, — будто поднимается невидимо рука усопшего, чтоб еще раз, напоследок, погрозить непокорному, изменившему потомству, чтоб в последний раз с непререкаемой властностью приказать пашням и покосам, хозяйственным постройкам и рогатому скоту, деньгам и вкладным книжкам — кому и в какой части служить.

Прежде всего завещание с благоговением заявляет, что бессмертная душа хозяина предается господу богу, его милосердию, которое велико, его суду, который справедлив. За этим следует нежная речь супружеской благодарности к спутнице жизни за ее преданную любовь; и написано там, что сорок лет, и в добрые времена, и в годину бедствий, лучшим другом была ему жена, всегда верная, всегда покорная и послушная.

Потом завещание карает непослушных, строптивых детей, называя их коварными и неблагодарными, и потому резко захлопывает перед их носом дверь в верхнюю горницу — обиталище хозяев дома.

Объявив сей суровый приговор, завещание называет наследником половины всего имущества — за исключением наличных денег — старшего внука, то есть Марека Габджу. Эту половину — и тут подробно перечисляется, что именно сюда входит, какое имущество не может быть отчуждено, или преуменьшено, или обременено долгами, — наследник может получить лишь… после смерти бабки А бабка, хотя завещание упорно молчит об этом, ненавидит Марека всей своей злобой так сильно,