Красное вино - Франтишек Гечко

части общества это пошло на пользу, — а именно кабатчикам и владельцам крупных фирм по продаже вина. Эти просто вне себя от восторга: из одного литра итальянского вина делают два с половиной, литр венгерского превращают в два! Никогда еще от сотворения мира не бывало у них такой обильной жатвы; и надо было быть последним дураком, чтоб болтаться в поисках вина по деревням в окрестностях Голубого Города или трястись на лошадях в какой-то богом забытый Волчиндол! Если и брали тут изредка вино, то лишь для того, чтоб разбавлять им венгерское и итальянское.

Кто из волчиндольцев в силах был ждать — не продавал. Сильвестр Болебрух, например, не ищет покупателей. Наоборот, сам еще скупает виноград, давит его сразу в двух местах — дома и в бывшей винодельне виноградарского кооператива, что под Бараньим Лбом. Его примеру следуют Шимон Панчуха, Франчиш Сливницкий, Филип Райчина, Павол Апоштол и староста Венделин Бабинский. Им не к спеху. Они могут ждать лучших цен. Год продержатся, а кое-кто — и два. Зато всякой мелюзге, не владеющей пахотными землями, приходится, как ни вертись, продавать хоть половину урожая. Не могут они позволить себе роскошь иметь полные бочки и пустые желудки.

Восемьдесят геллеров за литр! Столько платят, к примеру, Рох Святой в Местечке или Микулаш Габджа в Гоштаках. Сами же торгуют вином по шести крон! Зеленая Миса хлещет вовсю. А в Сливнице корчмари Зеленая Липа и Гнат Кровосос — последний через своего арендатора — отпускают вино по восемь крон за литр, — на тысячу процентов дороже, чем скупили у волчиндольской голытьбы! Правда, налог на каждый литр вина составляет крону шестьдесят, но все равно чистая прибыль корчмарей — более пяти с половиной крон с литра! Впрочем, сливничане на это не смотрят, знай лакают, как волы. А чего им не лакать, когда вино чуть ли не даром!

Волчиндольским виноградарям нужны деньги. Сперва они только приглядывались — мол, что же это делается на свете? Потом начали браниться и произносить всякие нехорошие слова. А под конец и за ум взялись: стали продавать вино из-под полы, по мелочам, крестьянам окрестных деревень, от Зеленой Мисы до Святого Копчека: по четыре, по пять, по пять с половиной — как кто сумеет выторговать. Это бесит крупных виноторговцев и трактирщиков; но их ярость еще не так страшна, хуже другое: их защищает закон! Самый безнравственный закон из когда-либо существовавших: виноградарь не имеет права продавать вино партиями меньше чем в сорок литров! И всякий раз, когда в Волчиндоле продают меньшими партиями, виноторговцы и кабатчики доносят об этом в налоговую инспекцию. Шимон Панчуха с Иноцентом Громпутной только тем и занимаются, что вынюхивают да выдают кабатчикам и виноторговцам волчиндольских нарушителей. Панчуха поступает так по зловредности, Громпутна — из корыстолюбия: он вечно ходит пьяный.

Именно эту парочку и выбрала в понятые налоговая инспекция в лице фининспектора по делам виноторговли, когда Венделин Бабинский отказался сопровождать его по домам. Близился день святого Мартина, и фининспектор регистрировал размер урожая. Ходил по домам, по погребам, перерывал все, от уголков подвала до конька крыши, копался в хлевах и сараях — и почти в каждом дворе находил что-нибудь такое, что хозяева считали надежно припрятанным. Панчуха с Громпутной усердно помогали фининспектору. Пока то да се, обязательно шепнут ему, где искать. Впрочем, надо сказать, так они поступали только в домах «клеверников» и социал-демократов. Дома «святош» — чисты, как лилии, хотя Большой Сильвестр и замуровал треть своего погреба…

Пока фининспектор с понятыми дошли до Оливера Эйгледьефки, он успел уже захмелеть.

— Ну, хозяин, выкладывай: какой снял урожай? — грубо обратился инспектор к легионеру.

— А я думал, когда в дом входят, то «добрый день» людям говорят! — парировал Оливер.

— Некогда мне чепухой заниматься. И помните — я лицо официальное! Откройте погреб! — резко, как если бы был по меньшей мере жандармским начальником, скомандовал тощий инспектор. — И признавайтесь лучше сразу, где прячете вино. Дешевле обойдется! Республику обворовывать не позволим!

Инспектор говорил таким тоном, будто знал наверняка, что хозяин дома что-то прячет. Рябое лицо Оливера залилось густой краской. Если б не Панчуха с Громпутной — несдобровать бы инспектору!

— Послушайте, вы, барский холуй, я-то за республику сражался, я ей свое отдал! Так что придержите язык, а то как бы я не ошибся…

К сожалению, совесть Оливера недостаточно чиста, чтоб он мог продолжать. Он вовремя подметил ехидные ухмылки на рожах понятых и теперь терялся в догадках, что именно им известно. Он взял ключ, повел инспектора в погреб.

Инспектор тоже умерил свой пыл. Ему неохота связываться с легионером. Этим людям многое прощается. Иной раз и набедокурят легионеры, побьют кого, а власти становятся на их сторону. Спустившись в погреб, инспектор переписал цифры на доньях бочек, вычел объем посуды с закваской, двести литров свободного от налога вина, а на бочонок с квасом даже не взглянул. Дав подписать Оливеру, сунул бумаги в портфель и завязал легкий разговор. Оливер все еще не догадывался, и фининспектор бухнул напрямик:

— Налейте же нам по стаканчику, пан Эйгледьефка!

Легионер снял ливер со стены, вытащил затычку из небольшой бочки с красным вином, стал насасывать. Потом взял из маленькой ниши два стакана, один протянул инспектору. Налил сначала гостю, потом себе. Выпили.

— А их не угостите? — И инспектор передал стакан Панчухе, который схватил его с жадностью.

— Нет! Не заслужили. Отродясь еще ничего доброго они не сделали!

Панчуха поставил на бочку пустой стакан, заторопился по лестнице вон из погреба. За ним, тяжело ступая, проследовал Громпутна. Во дворе, когда инспектор уже прощался, Панчуха, подмигнув ему, проговорил с наглым видом:

— А в хлев не заглянете, пан инспектор?

— Зачем? — почти удивленно спросил тот.

— Да так я… может, заглянете…

Лицо у Панчухи серое, как стоптанная подметка. Инспектор молча направился к хлеву. До коровы ему дела нет — его интересует набросанная в углу солома. Он велит Громпутне раскидать ее. Громпутна рад стараться Эйгледьефка закусил губу. Был бы топор под рукой — не вышли бы отсюда волчиндольские «святоши»!

— Бочка! — крикнул Громпутна.

— Вот, значит, как, пан легионер! — злорадно промолвило официальное лицо и кинулось в угол.

Чиркая спичкой, инспектор отыскивал вырезанные на дне бочки цифры.

— Сто двадцать пять литров! — радостно воскликнул Панчуха, подобострастно подскакивая к инспектору; но тут же он громко охнул и кувырнулся в солому: Оливер пнул его сапогом в костлявый зад.

Инспектор вышел во двор и, прижимая бумажку к стене дома, нацарапал протокол. Подписал сам. И Панчуха — как свидетель, И Громпутна — как свидетель. И Эйгледьефка — как нарушитель. Но, подписав, Оливер тотчас