Красное вино - Франтишек Гечко

не желает. Судили-рядили так и этак. За весеннюю, летнюю и осеннюю кампании вполне сумели бы вернуть остаток ссуды, взятой на оборудование завода. А теперь какие уж тут выплаты, — теперь еще новый долг на шее повис: за топливо. И мастер требует обусловленного вознаграждения. Чем дольше простоит завод, тем хуже. Проценты на долг растут. Остается одно — продать завод.

— Быть может, найдется дурак, купит, — без всякого выражения произнес Рох.

Урбан пристально посмотрел на шурина: он уже привык к неприятным сюрпризам от родственников. Но Рох сидел такой удрученный, что Урбан — просто так, чтоб не молчать, — отозвался вопросом:

— Ты сам не купишь?

Рох ждал этого вопроса. И возмущенно проговорил:

— Неужели ты считаешь меня таким дурнем?

Да, тут ничего не попишешь. Дело слишком ясно, и самые придирчивые из кооперативных апостолов не усматривают здесь подвоха.

Продажа с молотка состоялась зимой, когда на всем свете временно законсервированные кирпичные заводы ценятся дешевле. Завод купил сливницкий нотариус за объявленную цену. Но и это еще хорошо, хотя половина паев пропала. Кооперативные апостолы не поднимают глаз. Они вскинули головы лишь позднее, когда подписывался протокол аукциона.

— Для себя купили, пан нотариус? — осведомился судебный исполнитель.

— Ах, на что мне завод! Я купил его по доверенности пана Святого. — И нотариус показал на бывшего директора завода.

Урбан Габджа поднялся. Теперь он понял все: и почему весной кирпичи перекалились слева, оставшись сырыми справа, и почему летом они справа оплавились, а слева вовсе не обожглись. Вся подлость шурина всплыла на поверхность! На лбу Урбана набрякла голубая жила. Он двинулся к Роху, который с самоуверенным видом стоял в углу конторы зеленомисского нотариуса и насмешливо улыбался. Прямо на него двинулся Урбан. Оба ослеплены — один негодованием, другой — своей победой. Кулак Урбана, которым можно бычка уложить, обрушился на голову Роха. Прошло довольно много времени, пока этот мясник из Местечка и бывший директор кооперативного завода настолько очухался, что смог подписать протокол. Если бы первым ударил он, Урбан уже не встал бы. Но Рох не сердится на зятя. Этот удар он счел не обидой для себя, а как бы печатью, поставленной на гербовой марке в протоколе аукциона.

Общее мнение было, что Рох Святой подаст на Урбана в суд. Ничего подобного! Рох куда более прожженный плут, чем все думают. Он оставил обиду несмытой: так общественность скорее поверит в его правоту. Зато Урбан страдал. Страдал тем сильнее, что, едва наступила весна, Рох Святой расположился на кирпичном заводе как у себя дома. Вычистил печь, заложил новым топливом, новой партией сырца и принялся обжигать. В начале лета вынул из печи кирпичи — превосходные, ярко-красные, хорошо прокаленные. Кирпич у него с руками рвут, хотя цена и дороже, чем была в добрые кооперативные времена.

А сотня пайщиков потеряла по половине пая. Среди этой сотни — пятнадцать волчиндольцев. Пятеро из них — социал-демократы. Эти молчат. Зато остальные десять, «святоши» и «клеверники», то и дело пристают к Урбану, требуют с него потерянные деньги:

— Ты представлял Волчиндол, вот и плати!

Сердца апостолов кооперации переполнены любовью к ближним. Ох, какая же это ненужная чепуха! Человек, одержимый этим глупым чувством, воображает, что обязан искупать грехи сей юдоли слез. Урбан продал свой Выгон из отцовского наследства — и расплатился с пайщиками. Взяли деньги и социал-демократы, только Оливер Эйгледьефка и Рафаэль Мордиа вернули деньги Кристине, которая лишь руками всплеснула. «Святоши» пропили Урбановы денежки в кабачке Роха Святого, «клеверники» — у Микулаша Габджи, в корчме «У легионера».

— Что ты натворил?! — накинулся Оливер Эйгледьефка на волчиндольского искупителя.

— Спас свою честь! — стиснув зубы, ответил тот; теперь его совесть была спокойна.

— А мне на твою честь — знаешь что!.. — Тут Оливер осекся: ведь сам-то он готов был бы продать два таких поля, как Выгон, лишь бы восстановить свою собственную честь!

Он подал руку Урбану, крепко пожал и, глядя прямо в глаза, почти ничего не видя из-за слез, промолвил:

— Прости, Урбан! Ты продал Выгон и заткнул глотки сволочам. А мне вот не заткнуть их ничем на свете!..

Плохи дела Оливера Эйгледьефки. Никак не вырваться ему из тисков греха, которого он не совершал. От этого душу его гнетет тяжесть, сравнимая с одною лишь смертью. Филомена — та с каждым годом ходит веселее, наливается соками, спокойнее спит, охотнее трудится. А Оливер все не оправится: вечно он угрюм, худеет, спит плохо, и работа у него валится из рук. Даже пить начал — и не то чтобы дома, как обычно, а по корчмам. Это уже скверно. Так скверно, что и слов не подберешь, потому что ведь сам-то он не виноват.

Все люди, страдающие безвинно, достойны сочувствия. Однако помочь им ничем нельзя. Это о них сказано: еще вдоволь намаются, пока все потеряют. К таким же вот страдальцам за чужие грехи относится и Урбан Габджа. Мало того, что связался с кооперативами в Зеленой Мисе — те-то еще более или менее благополучно окончили свои дни. Нет, надо было ему сунуть нос и в сливницкий кооперативный оптовый склад! Когда организовывали этот склад, Урбан привлек более пятидесяти пайщиков, и за такие заслуги был избран членом ревизионной комиссии. На последнем общем собрании его единогласно выбрали на эту должность по двум причинам: во-первых, он уже пользовался репутацией толкового кооперативного деятеля, а во-вторых, член ревизионной комиссии — пятое колесо в телеге кооператива. В правление же влезли два помещика из новой, «клеверной» аристократии, какой-то банковский служащий, учитель из Златого Поля, мечтающий о депутатском мандате, и, наконец, главный налоговый инспектор в Сливнице. Как видно, в правлении засели люди квалифицированные, столь необходимые для всякого кооперативного предприятия окружного масштаба. А в ревизионную комиссию понапихался более демократический элемент, дабы со здоровой крестьянской зоркостью следить за правильным ходом кооперативного корабля, занесенного, по закону, в списки торговых фирм.

К сожалению, законы, разрешающие учреждение столь своеобразных коммерческих предприятий, как кооперативы, включают в себя не только в высшей степени мудрые и дальновидные параграфы, но и параграфы, исполненные чистейшей глупости. Эти параграфы предполагают, что обыкновенные люди, составляющие ревизионную комиссию и четыре раза в год собирающиеся ненадолго на заседания, представляют собой надежную гарантию от всех бед, которые могли бы — не будь этой контрольной инстанции — свалиться на кооператив в образе вороватых служащих со слишком длинными руками или в лице привилегированных членов правления, склонных, вопреки мнению закона о бескорыстности коммерсантов, загребать граблями по направлению к себе.

Впрочем, что за страхи! Сливница — это вам не Зеленая Миса, в правлении кооперативного склада нет ни Микулаша Габджи, ни Роха Святого.