Красное вино - Франтишек Гечко

разорвал протокол и, дико хохоча, разбросал клочки по двору. Недолго он, однако, веселился: вскоре ушел в дом, лег на живот поперек кровати — у него разлилась желчь. Слава богу, что Филомена со своим сербским сынишкой ушли в Блатницу. Слава богу, ибо это огромное, бесконечное счастье, что нет ее здесь сейчас!..

Тем временем фининспектор записал в налоговые списки вино Шимона Панчухи. Самое умное, что мог сделать теперь Панчуха, — это остаться с Громпутной в своей подземной берлоге да попивать себе винцо. И инспектору лучше бы никуда больше не ходить сегодня, закончить рабочий день грандиозной попойкой. Ведь этот симпатичный трилистник едва ноги волочит: Панчуха — от боли, так как Оливер двинул его в самый копчик, а Громпутна с инспектором — от хмеля; не валятся они лишь потому, что подпирают друг друга. Но волчиндольские доносчики — геройские люди: невзирая на физическую немощь, не хотят они упускать возможность, какая представляется лишь раз в год, — а именно с помощью фининспектора заглянуть в самое нутро ненавистного социалиста. Во что бы то ни стало хотят они способствовать успешным розыскам и обнаружить для инспектора тайник Урбана Габджи! А не удастся — так хоть раздразнить бывшего старосту так, чтоб с языка его сорвались слова, о которых он потом пожалел бы. Оба знают, что развал кооперативов и без того довел Урбана до состояния, когда из-за всякого пустяка лезешь на стенку.

Урбан Габджа был в сарае, когда инспекционный трилистник появился во дворе домика с красно-голубей каймой. И он без труда расслышал, о чем говорили между собой приятные гости.

— Опасный человек, пан инспектор, — стращал чиновника Панчуха, — будьте осторожны. Он и без того зол, что его заставили платить по векселю, когда лопнул их кооперативный склад!

Инспектора не интересуют кооперативные склады. Его дело — вино. Причем не столько то вино, которое хранится в погребах, сколько то, которое прячут по другим местам. Именно это последнее приносит ему прибыль в виде определенного процента от штрафа, налагаемого на нарушителя; сам инспектор получает три четверти вознаграждения, а одну четверть — тот, кто сообщил ему о тайнике.

— И хитрый он, как змея! — продолжал Панчуха. — Я хорошо следил, мы с ним соседи, и то, ей-богу, не знаю, где он прячет…

— Очень жаль! — проворчал инспектор; до сих пор Панчуха ни разу не ошибся, — всюду, куда он указывал, что-нибудь да находилось. А ведь настоящий-то заработок инспектора шел именно отсюда.

— Да, вряд ли у этого что-нибудь найдешь, — почти грустно констатировал Громпутна.

— Ладно, не говори, Иноцент, еще увидим! — бодрился Панчуха.

— Чего увидите? — быстро вышел Урбан из сарая, плотно прикрыв за собой дверь; его появление было так внезапно, что прохвосты вздрогнули. — Ничего вы не увидите!

С этими словами Урбан запер сарай на ключ, будто опасался, как бы туда не вошел инспектор.

— Винная ревизия! — объявил инспектор; подметив, что Панчуха кивает на сарай, он, тотчас решил: — Сначала осмотрим сарай!

Урбан для видимости стал уверять, что вина он там не держит, но инспектор уже отпер дверь.

Громпутна трудился как вол. Переворошил все сено, сложенное в загородке, и на чердак влез, там все раскидал. Обозлился, когда Урбан потребовал, чтоб он все после себя привел в порядок. Однако подчинился, потому что Урбан с навозными вилами стоял в дверях.

Пока Громпутна возился с сеном, Панчуха и инспектор ногами пробовали — нет ли места, где пол помягче, не отзовется ли пустотой. Урбан усмехался про себя, прикидываясь, что сердится. С превеликим удовольствием задаст он работы контролерам!..

Вышли во двор. Панчуха поднял глаза к чердаку жилого дома. Инспектор, недолго думая, полез наверх по лесенке. За ним — Громпутна, за Громпутной — Панчуха. В трезвом виде вряд ли они взобрались бы так быстро! Пока они там кротами рылись в соломе и сене, Урбан отнял лестницу и спокойно принялся укладывать навоз: возле сарая скопилась порядочная куча, и куры растаскивали ее по всему двору. Те, на чердаке, трудятся вовсю. Урбан не возражает — пусть поработают, тем более что их усилия напрасны: все его вино находится в погребе.

— Дайте лестницу! — крикнул с чердака инспектор; он еле дух переводил.

— А вы убрали за собой? — дерзко осведомился Урбан.

— Дайте лестницу, не то хуже будет! — пригрозил взмыленный инспектор.

Урбан приставил лестницу, но не к двери чердака, а сбоку, сам поднялся, заглянул внутрь. Ни слова не говоря, спустился обратно и убрал лестницу.

— Пока не уложите все, как было, лестницы не дам, слезайте как хотите!

И он снова приступил к навозной куче, не обращая внимания на крики контролеров. Чтоб не стоять без дела, Урбан сначала разворошит навоз, потом снова его подберет, прихлопнет лопатой. С чердака сначала доносилась брань, потом зашуршало сено, — видно, поняли контролеры, что бранью не поможешь, взялись за дело. Только через четверть часа спустились с чердака, совсем багровые: от усилий хмель глубже проник им в кровь. Громпутна, слезая, свалился с седьмой перекладины — тяжелый он, перекладина и сломалась. Громпутна едва встал, держась за зад, — он шлепнулся, как мешок. Завопил, что перекладина была подпилена…

Панчуха опомнился первым: торжествующе взглянул на аккуратно сложенную навозную кучу, радостно подмигнул инспектору, тот велел взять вилы и раскидать навоз. Урбан для виду попробовал не подпускать Громпутну, клялся, что вина под навозом нет. Но разве станут его слушать! Громпутна вонзил вилы к навоз — и пошел расшвыривать во все стороны такие комья, что смотреть было страшно. Урбан ругался на чем свет стоит — он не знал иного способа скрыть свое глубочайшее злорадство, распиравшее его изнутри. Острый запах навоза наполнил двор. И Громпутна — быть может, навозная вонь не уживается со смрадом алкоголя — поскользнулся на ослизлых коровьих лепешках и упал в яму, вырытую им самим в навозе. Заворочался там, как свинья в луже. Инспектор уже понял, что здесь вина нет, потребовал, чтоб ему показали погреб.

— Сейчас, пан контролер, только приведите в порядок навозную кучу! — дерзко смеялся Урбан.

Что делать? Пришлось ждать, пока Громпутна поднимется и подберет разбросанный навоз. А на это ушло немало времени — «американец» явно терял силы. Вдруг он отбросил вилы, схватился за живот. Его стало рвать… Зрелище было до того отвратительное, что даже инспектор с Панчухой плюнули.

— Пойдемте же в погреб! — взмолился инспектор, рассерженный тем, что столько поработали, а толку-то нет.

— Милости прошу! — Габджа открыл калитку, ведущую со двора в сад под окнами дома, пропустил инспектора, сам вошел следом — и захлопнул калитку перед носом у Панчухи и Громпутны.

— Что же вы не идете? — крикнул, оборачиваясь к ним, инспектор: он помнил слова Панчухи, что