Красное вино - Франтишек Гечко

— Это квасок, — спокойно пояснил Урбан.

— Так много? — удивился инспектор. — Триста пятьдесят литров?

— Я имею право на десять процентов! — процедил сквозь зубы Урбан.

— Дегустировать! — злорадно потребовал Панчуха.

Урбан снял со стены ливер, насосал из бочки. Оливер подставил стаканы. Все попробовали.

— Квасок, — сплюнул староста, едва пригубив.

— Квасок, — поморщился вахмистр: живя в Зеленой Мисе, он уже научился отличать хорошее от дурного.

— Это, по-вашему, квасок? — воскликнул Панчуха, протягивая стакан инспектору.

— Кукареку! — подал голос Оливер.

Шимон Панчуха вздрогнул, и этого было вполне достаточно для Эйгледьефки. Тем временем инспектор отхлебнул из стакана и, покачав головой, с видом знатока изрек:

— Не вино, но, пожалуй, и не квасок. Я запишу половину этого количества как вино.

— Послушайте, что я вам скажу, пан инспектор, — слово «инспектор» Урбан выговорил насмешливо. — В вине вы разбираетесь, как гусь в пиве! Думаете, все волчиндольские виноградари…

— Кукареку! — пропел Оливер, и Панчуха опять вздрогнул.

— …воры и обкрадывают государство?

— И обкрадывают! — упрямо буркнул инспектор.

— Нет! — возразил Урбан. — Государство обкрадывает виноградарей!

— Смотрите не поссорьтесь с законами! — пригрозил ему защитник государственных интересов.

— Именно обкрадывает, если хотите знать! Но прежде давайте попробуем кое-что получше кваска.

Габджа вылил мутную жидкость из ливера обратно в бочку и насосал уже отстоявшегося молодого вина, разлил по стаканам. Все с удовольствием выпили. Пришлось налить еще раз. Потом — в третий.

— Пять раз обкрадывает нас государство! — упрямо вернулся к разговору Урбан.

— Ого-го! — вырвалось у Панчухи.

— Кукареку! — пропищал Оливер. И Панчуха прикусил язык.

— Что вы все кукарекаете, пан Эйгледьефка? — удивился вахмистр.

— Узнаете потом, пан начальник! — весело ответил Рябой.

— Итак, пять раз: во-первых, потому, что допускает, чтоб налог на вино был в два раза выше, чем его стоимость; во-вторых, потому, что для нужд самого виноградаря и его семьи оставляют свободными от налога всего двести литров, а это капля в море; и в третий раз обкрадывает нас государство, когда запрещает продавать вино в розницу, то есть оно притесняет мелких виноградарей и подкармливает крупных виноторговцев и трактирщиков; в четвертый раз — когда ввозит вино из-за границы, потому что от этого разоряемся мы, граждане этого государства; и в-пятых — через своих инспекторов оно отнимает у нас остатки мужества, которые мы еще сумели сохранить в нашей трудной жизни!

— Верно говоришь, Урбан, — заметил староста.

Жандармы молчали Они знали Волчиндол и его нужду.

— Вы ведете антигосударственные речи, пан Габджа! — вскинулся инспектор.

— Правильно! — подхватил Панчуха.

— Кукареку! — оборвал его Оливер.

— Да перестаньте вы кукарекать, разговор серьезный, — возмутился инспектор.

— Знаю, что серьезный, — наслаждался Оливер видом Панчухи, который залился краской.

Панчуха — человек сообразительный. Он уже почти боялся, что Рябой кое-что разнюхал…

— Очень серьезный разговор, — согласился Урбан. — Я делаю вино, бьюсь, как лошадь, а государство оставляет мне в пользование двести литров! То, что я выпью сверх этого, я должен купить у государства, да еще по цене вдвое дороже, чем продаю сам! Двести литров! Нужно совсем выжить из ума и лишиться сердца, чтоб придумать такой несправедливый закон о налогах! Дети из каждого дома за год перетаскают вина в школу в десять раз больше! Кипяченое вино с водой — вот их молоко! Если же виноградарь выпивает в день по литру, — а все вы знаете, что это совсем не много, — то и выходит, что тот, кто сам обрабатывает виноград, пьет ворованное вино! Он должен либо купить это вино у государства, либо — если не хочет покупать или ему не на что купить — должен украсть его! Сам у себя он должен воровать! Он прячет вино! А государство подсылает к нему инспектора, и тот вынюхивает, как охотничий пес. Да еще стакнется с доносчиками, которым швыряет четверть своего процента!

— Социалист! — крикнул Панчуха.

— Кукареку! — Голос Оливера с каждым разом все более походит на петушиный.

Староста вздохнул. Жандармы молча сидели на бочках. Их чешские головы восприимчивы к жалобам. Они признают правоту Урбана. И пока хозяин разливал по стаканам новую порцию вина, вахмистр участливо проговорил:

— Знаете, пан Габджа, об этом следовало бы сказать в Пражском национальном собрании. Здесь и впрямь что-то не в порядке.

— Какой там порядок! — с благодарностью подхватил староста. — Да что ж ты сделаешь, когда в депутаты выбирают все помещиков, адвокатов да крупных торговцев! Станут они вступаться за народ!..

— Ладно, выпьем! — предложил Урбан.

Молодое вино, еще полное солнечного жара и сладости вольного воздуха, весело булькало, стекая в желудки. В этом деле среди присутствующих нет никаких разногласий.

— Вот пан контролер записал мне половину кваска как вино, — обличительно заговорил потом Урбан. — Он не посчитался с законом. Он так зол на меня, что от гнева позабыл самые главные параграфы.

— Нечего меня поучать! — вспылил инспектор.

Урбан взял у него из рук пустой стакан, швырнул об дно бочки — стакан разлетелся вдребезги. Инспектор опешил. Он ушел бы немедля, если б не любопытство — чем все это кончится, что еще наговорит Габджа.

— Смотрите: я продаю вино по восемьдесят геллеров. А в сливницких корчмах оно же идет по восемь крон! Где справедливость? Некоторые виноградари и вовсе не давили вино — продали виноград по шестьдесят геллеров. По крайности, от инспекторов избавились. Но продавать виноград вместо вина — для меня страшное дело. И мы уже не виноградари, мы рабы оптовиков! Это гнусно! До войны наши люди бежали в Америку. Сейчас бегут во Францию! Честным трудом у нас уже не прокормишься!

— Тогда воруйте! — враждебно буркнул инспектор.

— Нет, мы воровать не станем. Для этого другие найдутся: оптовики, трактирщики и… государство с его мудреными налогами, законами, инспекторами и доносчиками. Нас обирают тем, что мало нам платят, а много с нас требуют, да еще штрафуют за то, что мы сопротивляемся, когда нас грабят. Да что говорить — быстро развратилась наша республика, которую завоевала беднота; полюбились ей богачи да ловкачи. Их-то она любит, их охраняет своими законами. А мы, к примеру, — мы, волчиндольские виноградари, — хуже сирот при мачехе…

Оливер кинулся к Урбану, обнял его.

— Ох, до чего же ты прав, Урбан! Только зря жалуешься — словами горю не поможешь!

Он подставил свой стакан, выпил, чокнувшись со старостой и с жандармами; Панчуха поставил перевернутый стакан на бочку — чтоб не обжечься, как инспектор.

— Тут, Урбан, поможет только, если отвечать тем же, — продолжал Оливер, и его рябое лицо потемнело от гнева. — За наказание наказывать, за штраф штрафовать, за донос доносить, за битье — бить!

— Эй, пан Эйгледьефка, полегче! Протокол вы, правда, порвали, да свидетели остались! Они покажут… — оборвал Оливера инспектор: в присутствии жандармов он может позволить себе быть смелым.

— Я когда угодно под присягой