Красное вино - Франтишек Гечко

— Нельзя мне на люди показываться… — вполголоса пробормотал он и, как бы стыдясь, что осквернил светлое место, скрылся в темноте.

Он старался обходить хорошо одетых людей, тревожась, как бы не встретить директора академии, всегда вылощенного, всегда высокомерно взирающего на всяких горемык, — директор мог бы отчитать его, зачем шатается по городу в столь непристойном одеянии! Марек часто оглядывался, будто его кто-то преследовал. Теперь он понял поведение товарищей. Не потому не находит он спутников для вечерних прогулок, что нет у него еще своей «курочки», а потому, что его стыдятся. Только не говорят прямо. Но… лучшего костюма у Марека нет. Нет у него даже галстука. В интернате у него висит, правда, другая одежда, в которой он ходит на занятия, — хотя куртку надо бы залатать на локтях, — но пальтишко у него одно; и только сейчас Марек обратил внимание, какое оно поношенное.

Он брел домой как побитая собачонка. Дойдя до академического парка, остановился, задумался, прислонившись к ограде; бессознательно моргал, шевеля губами, — эту привычку он перенял у матери. Кристина тоже только так умеет отделываться от трудных мыслей, — выпуская их, как печальных птиц, из клетки своего сердца. Сначала Марек шептал в темноте, что лучше всего ему отказаться от прогулок. Но это не выход. Умнее вообще уйти из академии. Вернуться в Волчиндол, где нет витрин, нет неискренних товарищей и их «курочек», нет роскоши, где все естественно и равноправно: люди, животные, деревья и виноградные лозы. Знали бы маменька, какие гадкие он понял вещи! Как он постиг, что такое бедность…

«Марко мой, ни за что не сдавайся!»

Эти слова помогли Мареку оторваться от ограды. В интернате его окружили товарищи. Текли речи, шутки сыпались, как яблоки с деревьев. Никто ничего не заметил! Да, собственно, ничего и не изменилось, и раньше все было так же, — только в Марековом сердце лопнула струна, которая помогала ему жить на равной ноге с состоятельными студентами. Для него-то все стало по-другому: щипало в горле, и жилы набухли кровью…

Марек Габджа думает о матери. Она для него — единственная звезда на затянутом тучами небосклоне, только на нее и стоит смотреть. Он снова видит, как провожала его мать в Восточный Город; как шли они вместе вверх по Волчьим Кутам, потом по плоским блатницким полям — он с солдатским ранцем за плечами, она с деревянным сундучком, который несла на спине, увязав в холстину. А что шепнула ему мать в окно вагона на блатницкой станции? Ах, опять то же самое, уже говоренное, но такое сильное:

«Марко мой, сынок, не сдавайся!»

Потом зашагала она, высокая, худая — и, наверное, больная, и, конечно, вся в слезах, — зашагала, кутаясь в грубую холстину, по морю блатницких пашен и лугов, чтобы спуститься на самое дно бела света — Волчьи Куты…

И вот уже загораются глаза у Марека! Он стискивает зубы, и в сердце, поддавшееся малодушию, возвращается мужество. Улыбка облегчения затеплилась на лице, она проникла сквозь окна и стены, взлетела к небу; а там подхватил ее ветер в объятия и понес над горами, над долами, опустил далеко, на самое дно глубокой расселины, разорвавшей плоскую Сливницкую равнину…

Товарищи всегда угадывают, когда нужно оставить Марека одного. Даже те трое, что занимают с ним вместе комнату, отправились туда, где веселее, — в карты играть. Денег у них куры не клюют. А «очко» — игра, которая освобождает их от лишних монет. В таких случаях Марек остается в одиночестве. Вот и сегодня он один. Но он не умеет сидеть без дела, ему обязательно надо чем-нибудь заняться, — и он снял с вешалки куртку, в которой ходит на занятия, сел поближе к лампе и принялся накладывать заплату. Углубленный в работу и уже успокоившийся, он услышал голоса в коридоре.

— …Да Габдже скажи, слышишь? Через неделю все разъезжаются на рождественские каникулы, и ему достали бесплатный билет на поезд. Так не забудь — его билет у Нониуса.

Нониус — заведующий интернатом и одновременно преподаватель зоотехники, науки о животных. Его настоящая фамилия Стокласа, но к нему приклеилось прозвище «Нониус» — так называется порода лошадей. Этот Нониус, в свое время просмотрев анкеты Марека и приложенное к ним свидетельство об имущественном положении, явно рассердился, несмотря на известное свое добросердечие.

— Проест, проживет в интернате несколько сотен — и бросит ученье! — раздраженно проворчал он.

Строго говоря, Нониус судил не без оснований: родители отправили Марека в академию с условием, что он будет получать такую же стипендию, как и в виноградарской школе. Однако учебное заведение того типа, каким была Сельскохозяйственная академия в Восточном Городе, имеет целью «воспитывать культурных хозяев и землевладельцев», которые могли бы после окончания учебы «рационально» вести свое хозяйство. Желающих находилось много — таких, что в состоянии платить не только за учебу, но и по триста пятьдесят крон в месяц за свое содержание в интернате. Стало быть, того, что Марек хорошо учится, недостаточно — надо еще и платить. Время от времени Нониус без обиняков заявляет ему об этом, да еще при всей аудитории. Как настоящий детектив, Нониус выведал у Марека, кто его родители и сколько вина они надавили в этом году. Услышав цифру «тридцать пять гектолитров», он сорвался со стула на кафедре, подбежал к доске.

— Вино стоит двенадцать крон, сударь! — И Нониус нацарапал мелом: 3500 × 12 = 42 000; не отрывая мелок от последнего нуля, обернулся к Мареку. — Отчего же не платит за вас ваш пан отец?

Марек потупился, красный, как алая роза. Не нашелся сразу, что ответить. Впрочем, напрасно пытался бы он объяснить, что в Волчиндоле вино идет по восьмидесяти геллеров: Нониус все равно не понял бы. Не понимает таких вещей и высокомерный директор академии, преподающий химию — неорганическую, аналитическую, агрохимию. Трижды вызывал он Марека к себе в кабинет, чтоб решить вопрос, когда отослать его домой: «тотчас» или «немного погодя». Верх одержало «немного погодя», ибо в глубине своей сухой души химики торопиться не любят.

Директор академии Антонин Котятко, доктор наук и инженер, пожилой господин с лысой головой, — студенты называют его «Углекислый Кальций» за то, что его белое лицо очень напоминает этот минерал, — читает курс химии по восемь часов в неделю. Этого вполне достаточно, чтоб довести студентов до полного обалдения. Надо ли удивляться, что состоятельные шалопаи распевают на досуге на мотив похоронного марша:

Ухожу я от вас,

наплевать мне на вас

и на ваш ученый труд,

пусть на вас собаки с. . .!

Узнав, что за голодранец Марек Габджа, Углекислый