Красное вино - Франтишек Гечко

Кальций повадился вызывать его по три-четыре раза за урок. Именовал он Марека в строгом соответствии с его костюмом: «А ну-ка, пусть тот, в кацавейке, расскажет нам, что он знает об углекислых солях!» И «Тотвкацавейке» рассказывал и рассказывал, пока «котятко» не начинало, удовлетворенно мурлыкая, почесывать у себя за ухом. Довольно скоро директор усвоил привычку вызывать Марека следующими словами: «Ну, химик, идите!» И «Нухимикидите» красивым почерком исписывал всю доску короткими и длинными реакциями. Директор оставлял его у доски на добрые четверть часа, а сам только головой кивал да посвистывал. К концу ноября директорское сердце размякло до того, что к Мареку стали обращаться уже так: «Извольте, пан Габджа!» И «Извольтепангабджа» на двух досках — одной не хватало — рассыпал цифры и химические знаки всевозможных, простых и кислых, соединений фосфора, кремния и фтора, от элементарных до сложных и сверхъядовитых. Это окончательно покорило директора. Но химическая ценность Марека особенно поднялась, когда академию посетил государственный инспектор сельскохозяйственных учебных заведений, тоже химик по образованию. Инспектор сам взялся за студента. И отпустил его только в конце урока, похлопав директора по плечу. Это решило дело: Углекислый Кальций взял на себя выцарапать для Габджи все возможные стипендии. Он и Нониуса убедил — хотя тот как заведующий интернатом был совершенно независим, — что к «пану Габдже» надо относиться ничуть не хуже, чем ко всем остальным студентам, живущим и питающимся в интернате. Директор даже изрек с жаром:

— Этот, как его, со своим исключительным трудолюбием и просто невероятной одаренностью стоит куда дороже всех остальных, хотя бы и платежеспособных и усердных!

В таком-то состоянии химической благодати и поехал Марек Габджа, с бесплатным билетом в кармане, домой на рождественские праздники.

Домашних он нашел в полном здравии. Было воскресное утро — время, созданное для радости. В первые минуты встречи студент не заметил, чтобы дома за время его отсутствия что-нибудь изменилось. Его приветствовали со всей бурной радостью, не утаили из нее ни капли. Эти минуты показались ему уж слишком переполненными счастьем, как будто он вернулся по меньшей мере с войны, после того как долго пропадал без вести.

— Ой, Марек приехал! — первым закричал Адамко, и глазки его заблестели.

Малыш такой славный, что Марек, не сняв даже солдатского ранца, поднял братишку на руки. Адамко стал гораздо тяжелее; скоро в школу пойдет.

— Ой, какой ты худой да длинный! — пропела Магдаленка.

За то время, что Марека не было дома, она тоже вытянулась, налилась красотой, такой чистой, что лицо ее кажется прозрачным.

Марек глаз от нее не мог отвести: не укладывалось у него в голове, что девушка, словно чудом, может созреть за какие-нибудь четыре месяца!

Кристина ждала, когда Марек спустит Адамка на пол, чтоб самой обнять старшего сына. Она как-то ссутулилась, лицо у нее заострилось. Сдерживая слезы, она проговорила:

— А мы думали, ты не приедешь…

— Денег у нас не было послать тебе на дорогу, — словно извинился Урбан, подавая сыну руку.

Не по нему такие слезные встречи. Лучше спуститься в погреб за вином. По-настоящему он поздоровается с сыном, когда чокнется с ним полными стаканами. Таков обычай.

— Мне бесплатный билет выдали, — объяснил Марек.

— Вот как! — радостно удивилась Кристина, вытирая слезы, — Да ты, наверное, голоден, сынок, как плохо тебя там кормят-то!

И она загремела кастрюльками на плите, стала бить яйца о край сковороды — чок, чок! Она сделает все, чтоб подкормить сына за праздники. Вот уже зашипела яичница, и не успели оглянуться, как она оказалась на столе, распространяя аппетитный запах. Едва Марек проглотил первый кусок, вернулся из погреба отец.

— А вот и вино! — Он поставил бутылку на стол, и она запотела, пока Урбан доставал стаканы. — Только нет на него теперь покупателей, из Венгрии ввозят, а наше никому не нужно. Дают по восьмидесяти геллеров. Вот и ждем, пока цена поднимется.

— А деньги так и ползут. Что выручим за проданное по мелочам — сквозь пальцы утечет, а штрафов сколько… — посетовала Кристина, невольно обращая лицо в ту сторону, откуда к ним приходит все зло, — в сторону дома Шимона Панчухи.

— Ладно, чокнемся. Будем здоровы!

Никогда еще вино не приходилось так по вкусу Мареку — залпом осушил большой стакан.

— Пей на здоровье! Если и переберешь малость — ничего: ты дома, выспишься. Поди всю ночь не спал! — сказал отец.

Забыл Марек о Восточном Городе, о товарищах, о химических реакциях, о поношенном своем пальтишке. Родные спрашивают — он отвечает. Он спрашивает — отвечают они.

— Негреши четверо суток пропадал. Уж и жандармы его искали. Некому почту носить, в колокол звонить. Нашли наконец в общинной винодельне у бочки. Заснул там… Проснется — опять выпьет и опять спать… Проснется — выпьет… Говорили, целого окова вина не досчитались! — хохочет Магдаленка, и ее молодая грудь вздрагивает.

— Ты не больно-то смейся, — останавливает ее мать. — Она у нас тут простудилась на представлении в день святого Мартина; тысячу отдали, пока в больнице вылечили!

— Мы тебе и не писали, чтоб зря не беспокоить, — добавил отец, укоризненно посмотрев на Магдаленку. — И еще что мне не нравится: вечно за вышиваньем сидит!

— Взгляни на ее работу! — Кристина вынула пяльцы из-за потолочной балки: огненные цветы пламенем полыхали на холсте.

Марек похвалил от души. Магдаленка покраснела — не от похвалы, а с досады, что родители не дают ей вышивать. Не успели мать с отцом свои доводы привести — и что здоровье Магдаленка портит, и керосин жжет, лучше бы помогала виноградник удобрять, — как девушка довольно резко парировала:

— Я своим вышиваньем больше выручу, чем они на винограде! Скатерку вышью за неделю — и полсотни в кармане, а им надо целый оков вина продать, чтоб получить на пять крон меньше!

— А тут еще штрафы… — грустно присовокупила Кристина.

— Что там штрафы! — не сбавляла тона Магдаленка. — Вы скажите Мареку, какой долг на нас навалился за кооперативный склад — сорок две тысячи.

Марек в ужасе вскочил. Отец торопливо налил и столь же поспешно опрокинул в себя три стакана подряд. Мареку не нужны были подробности, — по тому, как пил отец, он увидел: дело плохо.

— Тогда я остаюсь дома, — твердо сказал он.

Но Кристина закричала сурово и решительно:

— Нет! Именно теперь-то ты и не останешься!

Бежали дни каникул, бежали безостановочно. К студенческим горестям Марека прибавились домашние беды — куда более тяжкие и безысходные. Попал он будто из огня да в полымя. Хорошо еще, что есть такие радости, как сочельник, и полночная месса, и Новый год, и что друзья детства сумели развеселить его; все они здесь, на месте, кроме умершего Либора Мачинки да