Красное вино - Франтишек Гечко

Марек хотел продолжать путь, когда ему почудился зов. Он огляделся. Далеко-далеко, прямо на голой земле, лежала Сливница со шпилями своих костелов, вонзенными в небеса, как острые пики. Но зов доносился не оттуда, а будто из глубин Волчьих Кутов: не с неба падал он — выходил из-под земли.

— …о-оо!

Через серое озеро пашни, припорошенной тонким слоем тающего снега, движется тонкая, высокая серая женская фигура.

— …ко-о! Мар-ко-оо!

Бежит и зовет… Жутко слышать этот призыв посреди тишины, которой нет ни конца, ни края.

Марек узнал бегущую и с трудом преодолел мгновенное головокружение. Мигом сбросил солдатский ранец, пальто — помчался навстречу. «Что могло случиться? — тревожно соображал он. — Почему маменька так торопятся?»

Он побежал быстрее. Уже различимо лицо матери. На голове у нее холщовый платок, левую руку прижимает к груди, правой взмахивает на бегу. Марек заметил — мама постепенно останавливается; тогда он ускорил бег, скользя по оттаивающим комьям земли. Вот уже видно, как мелькают из-под поношенной юбки ноги мамы, обутые в худые ботинки. Все на ней бедно и ветхо, лишь сама она улыбается торжествующе и, едва переводя дух, кричит:

— Марко, сыночек мой! Ты забыл колобок-поскребышек!

Марек замер на какой-то миг — и слезы навернулись ему на глаза; превозмогая себя, он только повторял:

— Мама, маменька…

Схватила в объятия сына своего — худого, высокого, обняла посреди бескрайнего поля, под открытым небом… Смотрела в глаза ему — стойкая, мужественная и полная любви.

— С богом, сынок!

Поспешно оторвалась от него, чуть-чуть печальнее прежнего, чуть-чуть более согнувшаяся под холщовым своим платком, и медленно пошла назад.

С колобком в руках, Марек долго стоял на месте; потом тихонько попятился, все не решаясь повернуться спиной, — а вдруг маменька оглянутся? Она оглянулась трижды, три раза махнула платком. Шла медленно, будто храбро преодолевая что-то… шла прямо к глубокой пропасти по имени Волчиндол.

Солнце скрылось. Оно не нужно более. Со стороны Златого Поля надвигалась свинцовая снеговая туча. Но Марека греет мамин колобок, крепко прижатый к груди. Сегодня Марек постиг, что это такое — нежная, прекрасная, подвижническая материнская любовь. Она — несказанная, как чистая кровь, смешанная с землей. Это она, она от века пропитывает жизнь всех честных и преданных людей…

Перед самой блатницкой станцией Марек бросился бегом, — но где там, разве успеть! Поезд уже стоит у платформы. Люди, окна вагонов, чемоданы, узлы, проводник… Все и вся слилось у него в глазах, превратившись в бесформенную и неодушевленную серую массу.

В Сливнице до отхода поезда времени было много. Студент бродил по вокзалу, рассматривал автоматы, выбрасывающие конфеты, расписания поездов, вывески… Все давно знакомые, приевшиеся вещи. И железнодорожник, что лениво стоит в дверях, — знаком: то же старое, неприветливое, грубое лицо. Он стоял тут и в прошлом году, и в позапрошлом, и десять лет назад. Он сделался уже частью вокзального инвентаря.

Ага! Вот он шевельнулся. Набрал воздуху в легкие и металлическим голосом стал выкрикивать:

— Начинается посадка на скорый из Западного Города! Следует через Пештяны, Нове Место на Ваге, Тренчин, Жилину, Врутки, Попрад, Восточный Город… Отправляется от третьей платформы…

Из одного вагона Мареку закричали, замахали руками: товарищи по академии едут из Златого Поля, богатенькие шалопаи…

— Габджа, сюда! Здесь есть место! Вино прихватил?

Марек поднялся в вагон. За бутылку вина кровавого цвета и терпкого на вкус ему уступают место у окошка.

— Да что с тобой? — заметили ребята его состояние.

— Ничего… Просто я дома… перебрал малость. Голова так и раскалывается… Вздремнуть бы!

Ложь! Но Марек знал, что только такое объяснение будет понято.

— Ну, всего-то… Спи сколько угодно! Вот только… с вином тебе придется проститься!

— О, пейте на здоровье! — охотно ответил Марек и принялся откупоривать бутылку.

— Да здравствует наш химик, Марек Габджа! — весело загалдели юнцы, и бутылка пошла вкруговую.

А Марек Габджа запахнул свое худое пальтишко. Колобок-поскребышек положил на колени, нежно поглаживал его и — плакал. И чувствовал: как коснется рукой колобка, так и на сердце сделается вдруг легко-легко…

УТРОМ АПОШТОЛ, В ПОЛДЕНЬ ЭЙГЛЕДЬЕФКА, ВЕЧЕРОМ ПАНЧУХА

Все времена года прекрасны в Волчиндоле. Весна благоухает, как венок на голове невесты, которая в ожидании великого счастья помазала губы медом. Лето здесь смотрится из зеленых садов очами пунцовых вишен, в виноградниках пестреют турецкие платочки на головах работающих женщин и девушек. Осень дышит ароматом мясистых яблок-ранеток, горьковатым запахом орехов и приторным — мутного еще сусла; она насквозь пропитана кадильным дымом сливового варенья. Зима же, промерзшая до кости, визжит под сапогами. В предутренний час, когда бледнеют зимние звезды, в разных концах этой земной расселины вырываются пронзительные вопли животных, предназначенных для рождественского стола…

Но каждый год бывает такое время в этой земной дыре, — наступает оно обычно после сретенья или под святого Матфея, когда весь Волчиндол будто скисает, как простокваша, — это когда зима идет на убыль, а о весне еще ни слуху ни духу. Падает туман, беспрестанно слезится, ноги по колено уходят в желтую трясину, навозные кучи во дворах издают особенно густое зловоние. Деревья в садах совсем не похожи на райские украшения — торчат в тумане их голые ветки, будто старые метлы. Гниет Волчиндол. Людям нечего делать. Руки праздно свисают вдоль тела, и души пусты, как бочка, из которой выпустили все вино. В эту предвесеннюю пору волчиндольцы всегда бывают раздражительны, злы, несчастны. Сидят арестантами по домам, провонявшим керосином и дешевым табаком. А в дом прокрадывается сырость, всползает по стенам от основания до потолка. Такая пора будто создана для смерти.

Когда в Волчиндоле произносят слово «смерть», перед глазами всплывает именно такая февральская гниль. Волчиндольцы — если не считать тех, кто гибнет случайно, — отправляются на тот свет в феврале. Это месяц похорон, полный печали и отчаяния. Длись он круглый год — вымер бы весь Волчиндол. Он просто не выдержал бы, если бы его заставили так долго стонать, страдать и гнить.

В живых остался бы, пожалуй, один Сильвестр Болебрух на своих Оленьих Склонах; его гордый дом сидит высоко над Волчиндолом, охраняемый каштанами, словно часовыми. На этой высоте постоянно дует ветерок, разгоняет дурные мысли Большого Сильвестра. Болебрух так богат и на первый взгляд так доволен жизнью, что его не свалят и десять февралей. Хорошо даже, что густой туман, разлегшийся в Волчиндоле, точно свинья в луже, закрывает от него Волчьи Куты: только в феврале