Красное вино - Франтишек Гечко

— На войне другое дело, — вскинулся Негреши. — Хуже всего, что достопочтенный пан администратор отбыли вчера после мессы куда-то в горные деревни речи говорить, — объяснил он, сердясь не столько на священника, исчезнувшего в самый нужный момент, сколько на семью Апоштола — зачем не перехватили его преподобие.

— Вот то-то и оно, когда он больше всего нужен — ищи ветра в поле! То ли дело покойный настоятель. Тот ездил к больным, даже когда сам уже ходить не мог… На сердца людей ему наплевать было и на их желудки тоже — пусть хоть подыхают с голоду! Зато души своих овечек оберегал, как цыплят наседка…

— Верно, жаль старого настоятеля! А вдруг они там встретились? Как думаешь, Оливерко? — чуть не плача, спросил сторож, и сам-то уже вполне созревший для могилы.

— Как не встретиться! — вскипел Оливер, поддерживая рукой спадавшие бумазейные подштанники. — Оба от водянки померли, а там таких в одно место складывают. Вот мы тут языки чешем, а они на том свете сидят себе, весело пьют-едят, а когда не едят — работать ходят… Что в жратве, что в пьянстве, что в работе — одинаково из кожи вон лезли. Только та и разница, что настоятель обрабатывал небесную ниву, а наш Апоштол — вот эту вшивую волчиндольскую землю!

Оливер ушел в дом, хлопнув дверью, а Негреши, возмущенно отплевываясь и сердито ворча, двинулся своей дорогой. Его оскорбляло неверие легионера. К счастью, некогда ему было думать об этом волчиндольском социалисте — дел было по горло: известить нотариуса, предупредить могильщика, заказать похоронный звон, достать гроб, свечи купить, созвать кого надо, доставить на место церковных нищих, приготовить угощение, живых в мертвом доме утешить — и вообще исполнить свои обязанности.

А Оливер Эйгледьефка страдал. Страдал сильно, глубоко. В слякотные февральские дни ему становилось еще хуже на душе. Правда, физического недомогания он не испытывал. С тех пор как перенес оспу, которая пометила его лицо, ни разу не болел. И все же беспрестанно страдает Оливер. Такое уж у него сердце, доставшееся в наследство от вспыльчивых предков, — всегда оно восприимчиво к боли. Тонкие стенки этого сердца вздуваются слишком сильно, когда в нем закипает кровь. Только вином и может Оливер успокоить свое сердце, особенно после возвращения из России. А протрезвится — сердце опять болит…

Выносливый человек Оливер, крепкий, как туго свитый пеньковый канат; но он вечный бунтарь и самый плохой христианин во всем Волчиндоле, если не считать его соседа, Шимона Панчуху. Случаются у Оливера минуты просветления, когда он видит, как много и как хорошо трудится его жена, сильная и здоровая как лошадь. Но на нее саму он не может взглянуть, чтоб при этом не кольнуло у него в сердце. Пробирался домой из России, по горло сытый чужой жизнью, чужой бедой, и такое яростное желание было в нем — прожить вторую половину жизни в большой любви с Филоменой, возместить все то, чего не мог он ей дать до войны. На чужбине Оливер совсем излечился от горьких дум об Эве. Одной Филоменой полны были душа его и сердце. Сто раз, тысячу раз клялся себе не обижать ее, если вернется. Только вдали от нее понял, что любила она его, что видела в нем не просто крепкого мужика с рябым лицом и владельца виноградника на границе между Волчьими Кутами и Конскими Седлами. Подарила ему четверых детей — не рябых, здоровых.

Но так уж бывает на свете, что большинству людей не удается выполнить самые невинные свои намерения. Вечно что-нибудь встает у них на пути, разбивает все прекрасные мечты. А порой так размечет эти мечты, как вихрь разметает крестцы пшеницы на зеленомисских полях. Перемешаются снопы — и не поймешь, где чей. Редко встречается в жизни хорошее, дающее радость человеку. Если же и случится набрести на такое диво, то обычно бывает оно перемешано с плохим. О смерти Эвы Болебруховой Оливер узнал в сливницком трактире немного раньше, чем о том, что выкинула Филомена с пленным сербом. И в недолгий промежуток между первым и вторым известием он испытал еще более острую радость, еще более жгучее нетерпение. Сердце его расширилось, извергло из себя последние сгустки засохшей черной крови, оставшиеся от далекой молодости Так и схватил бы свое новое, очищенное сердце и, высоко подняв его, полетел бы домой… Не смерть Эвы радовала его, а мысль, что ничто теперь, кроме двухчасового пути, не отделяет его от Филомены, не отвлекает от нее хоть на вершок!

И вдруг — такое…

И не только это. Ой, нет! Но — годы жизни с человеком, который упал под бременем жизни, чтоб дать жизнь новому существу. Нет смысла копаться в страданиях легионера, вернувшегося домой. Что пережил он с момента возвращения и до того сырого, туманного дня, когда умер Павол Апоштол, затянулось в слишком тугой узелок, его не развяжешь. Даже стальное перо, каким бы ни было оно острым, не в силах описать обычными чернилами, как выглядит, в каком состоянии находится душа человека, не умеющего прощать. Для этого надо бы в кровь окунать перо, но кровь быстро свертывается, едва излившись из жил, засыхает черными сгустками.

Ах, какой прок от того, что Оливер Эйгледьефка любовно следит, как дочь его, семнадцатилетняя Вероника, прямо на глазах вступает в чудесную пору девичества! Что толку, когда его пятнадцатилетний сын Иожко, сильный и выносливый, обеими руками хватается за работу, готовый заменить отца всюду, где требуется! Не находит легионер утешения и в младшей дочке Филоменке, которая первую зиму посещает сливницкую городскую школу, где быстро проникает в самую чащу знаний; а девчушка занимается этим усердно, несмотря на то что каждый день, еще затемно, приходится ей шлепать до Блатницы, к поезду, и каждый день, уже в темноте, шагать по грязи со станции домой! И на младшего сына своего, маленького Оливера, которого воспитывает старый уже и по-своему мудрый, а главное — добрый учитель Коломан Мокуш в школе у Бараньего Лба, хмуро смотрит большой Оливер, часто забывая погладить мальчика по голове, когда тот, придя из школы, целует ему руку. Только в полуопьянении может радоваться легионер при виде своих детей. Тогда Филомена выходит из комнаты, чтоб не портить ему этой мимолетной радости. Но увы! — редко бывает Оливер в том счастливом расположении духа, которое называется «под хмельком». Обычно он страшно трезв или безобразно пьян. В первом случае он угрюм, молчалив, нервен, несчастен. На вопросы не отвечает, будто ничего не слышит, не видит, не чувствует. И работать