Красное вино - Франтишек Гечко

предпочитает в одиночестве. Сторонится людей. Всех, кроме Урбана Габджи и старого Негреши, он подозревает в желании издеваться над ним. Таков он бывает трезвый. Пьяный — он страшен. Будто в другую шкуру влез, изменился до основания: ругается так, что пена на губах выступает, дерется… Счастье, что Филомена сильная женщина. Многое сносит она, но когда становится невтерпеж, отчаяние придает ей такую силу, что она отшвыривает мужа на кровать, а он, едва коснется перин, сразу ослабевает и засыпает с прокушенным от ярости языком…

Обычно подобные сцены разыгрываются в доме Оливера Эйгледьефки поздно вечером или ночью. Но вот наступил февраль, снизу доверху изъеденный гнилью, — в эту пору и руки работой не займешь, и мысль нечем озарить. Опасен такой февраль, потому что Оливер повадился пить с утра. К обеду он уже пьян в стельку.

Сегодня, как зазвонил колокол с детским голоском, вышел на порог, выслушал Негреши и свое мнение ему выложил; потом оделся и полез в погреб. Делать ему там особенно было нечего. Но он сыскал себе занятие: там попробует вино, тут подбавит, здесь перельет из большой бочки в меньшую, остаток разольет по бутылкам. И пьет. Дышит винными парами. Нагнуться над лоханью, полной красного вина, впитывать в себя пряный аромат — вот наслаждение, какого не доставит ничто там, наверху, при дневном свете. Но еще большее наслаждение — пить прямо из лохани: тут уж тебя не ограничивает скупой объем стакана! Здесь ты можешь пить не отрываясь, долго, без передышки. Можешь высосать всю лохань до дна — как жук-точильщик сердцевину яблони. Он тоже так: вопьется в ствол и грызет…

Перед полуднем Оливер еще вполне сносно добрался до комнаты. Сел на табурет, молча вперил мутный взгляд в Филомену. Вероника вышивала под окном, Иожко, чтоб не слышать ссоры, ушел в хлев. Младшие дети были в школе. Ах, нет — семилетний Герваз (покойный настоятель, учитывая его происхождение, окрестил его строго по святцам) лежит в кровати; в школу не пошел — у него жар.

— Что с ним? — злобно осведомился легионер.

— Горло болит… — заплакала Филомена; она испугалась, что теперь не сможет убежать с мальчиком из дому, когда муж разъярится.

— Ха! Делов-то. Унеси его. Видеть не могу твоего ублюдка. Ну, пошевеливайся! — повелительно крикнул Оливер и встал.

Глаза его налились кровью. Вино и винные пары быстро действуют в жарком помещении.

Филомена взяла шерстяной платок, посадила мальчика на кровати, стала заворачивать его, тихонько плача.

— Оставьте его в кровати! — вскочила, бросив шитье, Вероника и встала между отцом и матерью.

Оливер обхватил дочь поперек туловища, вынес вон из комнаты. Филомена замерла. Только страх заставлял еще двигаться ее руки, она подняла пышущего жаром ребенка, который отчаянно кричал и прижимался к ней. Филомена не могла смотреть в глаза сынишке — такие они были испуганные у бедняжки, такие молящие, полные ужаса… Будь в ее душе чуть меньше христианского чувства — схватилась бы за нож… Но она виновата. Хвататься за нож можно лишь чистым женщинам. И Филомена с ребенком на руках опустилась на колени.

— Прошу тебя, Оливер, опомнись ты наконец ради Христа! Прости! Меня бей, колоти, хоть убивай, только ребенка не тронь!

Оливер смотрел хищным зверем. Если б Филомена попыталась уйти, он избил бы ее, как делал всегда до сих пор; но вот она перед ним на коленях… Рассудок его и без того помрачен вином, а это и вовсе сбивает его с толку. Но прощать он не умеет. В трезвом виде он ни разу еще не взглянул как следует на Герваза, который носит его фамилию, ни разу не заговорил с ним, по голове не погладил, — разве что под хмельком, по ошибке; и сердился, что мальчик дичится его. Но сейчас, когда Оливер сильно пьян, когда каждая жилка в нем, каждый нерв одурманены ядовитыми парами, он так и пожирает глазами маленькое личико, на котором отражается страх за жизнь.

— Не желаю я его больше видеть! Унеси его. Пошла прочь!

Вероника успела сбегать за братом. Молодые, сильные, почти уже взрослые дети Оливера подкрались сзади к буяну, готовые вмешаться, если тот вздумает бить их несчастную мать и маленького брата. А Филомена от слез и не видела, как вошли ее большие дети, как стали за спиной отца, впервые в жизни решившись восстать против него. Если б она их видела, мужество вернулось бы к ней. Теперь же, склоняясь перед супругом с червивым плодом на руках, она поняла: вот он, момент, когда жизнь, и без того безрадостная с этим человеком, теряет последнюю ценность.

— Послушай, Оливер, — всхлипывая, проговорила она, готовая окончательно пасть духом, забиться в самый темный угол, откуда уже нет возврата. — Не могу же я просто так… выбросить мальчика… на помойку… Ведь это мое дитя! Оливер, прошу тебя — смилуйся!

— Пошла вон! — взревел пьяный и поднял руку как бы для удара… Хотя нет, нет еще, он просто указывал рукой на дверь.

Филомена поднялась, не спуская глаз с руки мужа. И тут слезы высохли у нее на ресницах: позади пьяного Оливера стояли наготове ее старшие дети! Покорность судьбе сменилась в ее душе освобождающим чувством гневного протеста.

— Хорошо, я уйду куда глаза глядят. Ты хуже зверя!

— Я хуже зверя?! Ах ты шлюха! — От бешенства Оливер уж и кричать не мог, шипел, как змея, и рука его, указующая на дверь, поднялась еще выше — замахнулся, сейчас ударит…

Не успел — дети схватили его руку. В тот же миг Оливер повалился набок, обратив налитые кровью глаза на старшего сына. Быть может, в эту секунду он протрезвел; но прежде чем успел он обернуться к Веронике, рухнул наземь, будто сломался в нем какой-то стержень. Еще шевелился, бесцельно возя ногами и руками по полу, еще бормотал в пол какие-то слова, смысла которых никто не уловил. Быть может, это он прощал всех, когда лежал так беспомощно на полу, а тело его постепенно замирало, и гнев исчезал, и он затихал, успокаивался — с каждым мигом все менее живой… И именно в эту минуту Негреши зазвонил в колокол с детским голоском, возвещая полдень…

Мальчика по имени Герваз снова уложили в кровать. Когда пройдет у него жар, личико его не будет больше кривиться от ужаса, в глазах не затаится больше страх. И плакать он постепенно отвыкнет. Тем труднее будет бороться с рыданиями матери его, Филомене Эйгледьефковой: ведь за то, что родила она на свет божий маленького Герваза, — потеряла она большого и по-своему любимого Оливера. Она убила его, потому что он не умел