Красное вино - Франтишек Гечко

Это сделалось для него необходимостью. Здесь, в подземелье, при свете свечи, среди винных бочек он всегда чувствовал и до сих пор чувствует себя хорошо. Куда лучше, чем в костеле или на ярмарке, где вечно уйма народу. А он не любит людей. И не только тех, ненависть к которым вызвана определенной причиной, — нет, Панчуха не любит людей вообще: они раздражают его уже тем, что существуют, что хотят двигаться и жить. Давно, когда был Панчуха молод, он хаживал в погреб, уединяясь в своем эгоизме, даже не столько из потребности спокойно выпить вина, — это он вполне мог сделать и в доме, вместе с женой, — нет, он спускался в царство винных бочек или для того, чтоб утвердиться в злобе своей, или чтоб одолеть приступ трусости. Иной раз он приходил сюда, когда испытывал радость, но хотел усилить это ощущение; приходил, когда голова его была пуста и он чаял найти здесь новые мысли, пусть не всегда благородные, и с угрызениями совести прибегал он сюда же, чтоб совсем заглушить, задавить их. Сейчас, когда на плечи его наваливается седьмой десяток, случаются у него даже такие минуты, когда он перестает нравиться самому себе. И не будь спасительного погреба со всем, что есть в нем хорошего и светлого, Панчуха, пожалуй, дошел бы и до того, — а мысли об этом уже появлялись у него в голове, — что сам себе опротивел бы…

В тот слякотный февральский день, когда, — чего все и ждали, — умер от водянки Павол Апоштол и, — неожиданно для всех, — хватил удар Эйгледьефку, Шимон Панчуха спустился в свой погреб вовсе не потому, что сам себе не нравился или даже стал сам себе противен. Его привело сюда письмо из налогового управления. Прежде чем взять его в руки да вчитаться в него со всей злостью, Панчуха должен был как следует выпить.

Письмо лежит на оковной бочке, поставленной на попа; тут же стоит горящая свеча. Сам Шимон поместился на полуоковном бочонке: ноги у Шимона короткие, и ему не хочется всякий раз слезать, чтоб налить очередной стакан. Так, сидя на бочонке, он просто подставляет стакан под кран и знай себе цедит. Он всегда так делает — способ уже испытанный. То, что переливается из стакана в подставленную лохань, он сольет потом в бутылку, дополнит из бочки и, окончив совещание с самим собой, вынесет Серафине. А бочку дольет, чтоб всегда была полная.

За письмо Шимон взялся только под вечер, когда почувствовал себя достаточно вооруженным внутренне, чтоб устоять перед самыми скверными известиями. Выпил он гораздо больше обычного — и все же рассчитал неправильно: письмо оказалось не в пример хуже всех его ожиданий! За двенадцать гектолитров вина, обнаруженного в курятнике, того самого, которое он сейчас пил, полагалось, правда, лишь две тысячи крон налога (хотя само вино не стоит и половины этой суммы); но к этим двум тысячам прибавляется еще штраф в трехкратном размере! А это для Панчухи ужасно. Продай он все вино, сколько есть у него в погребе, и старое и новое, — и то столько не собрал бы. Даже если вычесть тысячу крон, которая причитается ему «за сотрудничество при установлении размеров налога на вино официальным органом налогового управления», и, возможно, еще тысчонки две, которые ему могут «простить из снисхождения, имея в виду, что ответчик провинился впервые», — и тогда все еще будет давить его пятитысячный штраф: то есть ровно столько, сколько можно выручить за все шестьдесят гектолитров вина, собранных сейчас у него в погребе!

Подсчитав все это, Панчуха подумал, что поделом хватил удар его соседа слева. А он-то ошибся было, считая Габджу более гнусным подлецом, чем Эйгледьефка! Но смерть знает, кого брать. Она показала Панчухе, кто настоящий виновник, — хотя старый сквалыга и теперь еще не возьмет в толк, как это легионер мог выследить его тайник, если тот находился на противоположной стороне двора! И Панчуха, философствуя, — ибо он не совсем еще утратил чувство справедливости, — пришел к выводу, что не так виноват тот, кто открывает явное, как тот, кто первым заметит и выдаст тайну другому. Виновен тот, кто вводит в соблазн!

И все же смерть доносчика не могла удовлетворить Панчуху. Как бы ни злорадствовал он — штрафа-то не миновать!

На веку своем немало платил Шимон Панчуха всяких штрафов и проторей. Рафаэлю Мордиа и Зузане Дубаковой отвалил даже четыре с половиной тысячи довоенными деньгами. Но то было совсем иное дело. Они сбежали от него, оставив в его хозяйстве чуть ли не двенадцатилетний труд! Шимон несколько раз проигрывал тяжбы в суде, и его заставляли платить. Но главным образом при содействии Большого Сильвестра он выиграл по меньшей мере столько же дел, — и тогда платили другие! Так было во всем: проиграет два пятака — выиграет три. И только теперь, за это вот вино, изволь ни с того ни с сего выбросить такую гибель денег! Конечно, он тоже подсказывал фининспектору, где надо искать. Но не забывайте, что он делал это в роли понятого! Долг есть долг. Обязанность понятого заключается в том, чтобы… Ах черт, до чего же неприятно!

Шимон Панчуха полон негодования, он ругается на чем свет стоит. Задает вопросы — и сам отвечает на них. Будто в погребе два Шимона спорят друг с другом. Шимон схватил Панчуху за одну руку, Панчуха Шимона — за другую. И чем ближе к вечеру, тем острее ненависть, разделяющая обе руки. Акт первый: одна рука подносит стакан вина Шимону, другая рвет волосы на голове Панчухи. Тотчас следует и второй акт: рука, что рвала волосы на голове Панчухи, хватает стакан Шимона, швыряет об бочку, и стакан разлетается вдребезги; а та рука, что подносила вино Шимону, теперь вытирает слезы, стекающие из глаз Панчухи. Третье действие еще более волнующее: Шимон изо всех сил зажимает рот Панчухи, извергающего брань, а другой рукой хватается за сердце, будто хочет вырвать его из груди…

Последнее действие окутано мраком. Свеча, правда, сгорела только на девять десятых и все еще светит по-прежнему, но Шимона Панчуху уже трудно разглядеть. Различимо лишь злорадное выражение на его лице, когда он вытаскивает затычки из бочек и, слушая громкое бульканье и клокотанье вырвавшегося на волю вина, струями хлещущего на пол, дико хохочет. О, он хитроумно разрешил задачу, заданную ему в письме налогового управления! Еще хуже