Красное вино - Франтишек Гечко

Снова расхныкался колокол на звоннице святого Урбана — очень похоже плакал до сего дня и маленький мальчик по имени Герваз. Теперь он больше не будет плакать. Будет смеяться, как все волчиндольские дети, — чистым, невинным, счастливым смехом детства. Злой дух исчез из его сказки…

Замолк колокол при святом Урбане.

— Неужто опять кто-то помер? Ведь полдень уже отзвонили…

Кроме родных да старого Негреши, никто еще не знал, кто именно; знали одно: кого-то не стало. И было это так неожиданно. Тем пуще любопытствуют люди: кого же опять взяла смерть? Не бывало еще в Волчиндоле, чтоб в один день ушли из жизни два человека. Даже Кристинины близнецы, строго говоря, умерли не в одни сутки: первый — до полуночи, второй — после нее… Сбегались люди к звоннице, где только что умолк колокол с детским голоском. Умница этот колокол. Вызвонил всю правду. Не только о самой смерти, но и о причине ее.

— Ах, Оливер, Оливер! Любил ты не сильно… вот и простить не мог… Потому и умер…

Вернувшись из Зеленой Мисы, где он занимался последними земными делами Павола Апоштола, Негреши принес для Панчухи доплатное письмо. Вручая это письмо, сторож выслушал град ругательств — не любил платить волчиндольский скряга — и пошел звонить полдень. Панчуха же бросил письмо на стол, ибо во время полуденного звона имел привычку бормотать молитву к ангелу господню; а после молитвы счел более целесообразным сначала пообедать. Он только с ненавистью поглядывал на конверт, догадываясь о его содержании. А неприятности могут и подождать, лучше начать с приятного и соответственно подбодрить себя вином. Таков уж богоугодный обычай у Панчухи: никогда он не занимается неприятными вещами в трезвом виде.

В это время снова расплакался колокол с детским голоском, удары его раздавались редко, будто он задыхался от слез. Так звонят в Волчиндоле, когда кто-нибудь расстается с юдолью скорби. Панчуха, взявши было письмо, снова бросил его на стол. Отворил окно, окликнул Негреши, готовившегося громко возвестить о случившемся.

— Кто это еще помер?

— Сосед, сосед твой!

Шимон сразу позабыл о письме. Где-то в самой середке его хилого тела взбурлила радость, огневыми струйками потекла по рукам и ногам. Лицо его покрылось счастливым румянцем.

— Удар хватил! — пояснил еще Негреши.

Обладатель птичьей физиономии далеко высунулся в окно, повернулся всем телом направо: мало ему было слышать, хотелось насладиться еще и видом поверженного врага!

— Да не Габджа, Эйгледьефка помер! — вывел его из заблуждения сторож.

— Один черт! — проворчал Панчуха, но уже далеко не с таким восторгом: соседа слева он ненавидит чуточку меньше, чем соседа справа. Пожалел только, что смерть настигла не худшего из его врагов, и захлопнул окно.

Довольный, хотя и не в полной мере, Панчуха налил себе вина, сообщил Серафине новость и распечатал конверт. Теперь, когда он узнал о смерти Эйгледьефки, ему легче будет переварить содержание письма. Однако письмо, состоящее почти из одних цифр и каких-то граф, с большой печатью и крючковатой подписью внизу, оказалось куда более неприятным, чем предполагал Панчуха. Такое скверное это было письмо, что Панчуха не в силах был оставаться в комнате. Пожалуй, одно еще могло бы удержать его за столом: гибель обоих его соседей, и левого и правого! Но бог наказал лишь одного из них, да и то менее вредного, вот почему Панчуха с горя спустился в свой погреб.

В погребе Панчухи нет никакого порядка, и пахнет здесь ядовитой затхлостью. Правда, тут много хранится вина — и своей выделки, и скупленного за гроши у разорившихся виноградарей. В этом подземелье заколдовано большое богатство, есть и многолетние вина, и всякие смешанные сорта, и разбавленные, но общий вид погреба говорит о бессовестной неряшливости хозяина. По этому погребу, набитому бочками и разной винодельческой утварью, — Панчуха тут же и давит виноград, — можно пробираться лишь с зажженной свечой. Да и то надо ступать осторожно, чтоб не споткнуться или не удариться головой, Шимон Панчуха не следит за порядком. Погреб он не проветривает, не чистит. Но это еще полбеды, — гораздо хуже, что он верит в мудрость предков, согласно которой надо до последнего уголка использовать место в доме. Поэтому в погребе у него хранятся не только бочки с вином, не только винодельческие инструменты и машины, — против этого никто и не возражал бы. Но есть здесь и то, чему вовсе не место в винном погребе: кормовая свекла, картошка, морковь, квашеная капуста… и — как естественное следствие всего этого — крысы. Панчуха, правда, бывает недоволен, когда в одной бочке вино у него скисает, в другой дает осадок, в третьей провоняло мышиным пометом; но он утешается мыслью, что так бывает и у других хозяев, например, у Сильвестра Болебруха, хотя у того и порядок в погребе. К тому же Панчуха умеет вознаградить себя за все убытки: он всегда продает больше вина, чем собрал со своих виноградников! Покупателя, правда, затащишь нынче в погреб лишь после того, как уступишь в цене, но Панчуха все равно в накладе не останется. Он неплохой винодел — знает, как надо смешивать, доливать, мерить, как повышать содержание алкоголя, как снижать кислоту, как разбавлять; да притом есть у него свои покупатели, которые смотрят не столько на качество, сколько на дешевизну. Впрочем, Панчуха достаточно разбирается в вине, чтоб всегда и при всех обстоятельствах оставлять для себя самое лучшее.

Погреб Шимона Панчухи со всем, что есть в нем ценного, со всеми его приятными и дурными запахами, со всей его плесенью, затянувшей своды, и с паразитами, кишащими под ногами, являет собой точный сколок с души самого хозяина. Пожалуй, если обнажить Панчухово нутро да открыть его сердце — хотя и считают, что такового у него не имеется, — если заглянуть в его душу, числящуюся в списках партии христианских святош, — можно было бы воочию убедиться, что нет большой разницы между внутренним обликом этого человека и внутренностью его погреба.

И все же нельзя сказать, что все тут так уж черно. Любит Панчуха, например, и хорошее, светлое. Хорошее содержится у него в трех бочках, по четыре гектолитра в каждой; они покоятся на гнилых подставках рядом с огромным деревянным прессом, который занимает всю просторную переднюю часть левого ответвления погреба. Именно эти бочечки и нашел в курятнике, по доносу Эйгледьефки, фининспектор! А светлое — разве не светло пламя свечи, которой Панчуха освещает себе сегодня дорогу к цели! С тех пор как он твердо удостоверился, что детей у него с Серафимой не будет, с тех пор как ему надоело возиться с приемышами, взятыми