Красное вино - Франтишек Гечко

Впрочем, что нам до Сильвестра! Когда-нибудь настанет и его черед, — хотя почти наверняка можно сказать, что случится это не в феврале месяце. А пока он здоров как бык и богатеет на глазах. И чем богаче он, тем делается тоньше и острее. Вот Павол Апоштол — тот наоборот: с тех пор как стал нетрудоспособен, — а тому будет скоро два года, — то, чем больше беднеет, тем сильнее его разносит. Лежит на кровати, как стоведерная бочка на подставках, как исполинская тыква на картофельных грядках. Совсем на дыню похож, и цвет лица бледно-желтый. Пока не пришлось носить бандаж да подвязываться фартуком — живот, как он ни был велик, не мешал Апоштолу. А всякие насмешки — например, басни о том, будто он выпилил в столе большой полукруг, желая сидеть за столом по-человечески, — Павол не принимает близко к сердцу. От природы выносливый, как упряжный вол, он работал за троих, и работа помогала ему носить брюхо на могучих ногах, всегда обутых в сапоги из бычьей кожи, огромные, как ведра. Правда, с малых лет Павол припадал на одну ногу, но хромота не мешала ему есть, пить и работать. И он ел, пил, работал. Да не как-нибудь, а всегда сверх меры: брюхо набивал, вино хлестал, надрывался в работе. И все же доброе сердце свое носил он в груди нараспашку, и открытую душу свою, исполненную доброты, всегда бросал на весы, когда видел, что чаша с любовью к ближнему не в силах перетянуть чашу с ненавистью.

Если не считать Венделина Бабинского, был Павол Апоштол в Волчиндоле главным тяжеловесом. Все трещало под его руками. В веселую минутку, например во время сбора винограда или зимой после доброго урожая, мужики вечно спорили, кто сильнее — Бабинский или Апоштол? И никто не возразил бы, если б эти двое схватились всерьез, чтоб разрешить наконец этот спор. Но оба силача всю жизнь свою относились друг к другу, да и ко всем односельчанам только по-дружески. Оба они с одинаковой ловкостью и легкостью могли закинуть на воз свежескошенного сена стальной плуг с лемехами — каковое обстоятельство еще, правда, не разрешало спора, ибо, хотя и свидетельствовало о силе, но ничего не говорило о ее степени. К великому счастью, нет на свете такого силача, чтоб двигал горами. И то хорошо, если может человек, прочно упершись ногами в землю, поднять двухоковную бочку, да так, чтоб не взболтать содержимое, не замутить вино подонками. Достаточно было доброго намерения поднять бочку с прогнившей подставки и тихо опустить ее на соседнее место — и тут-то все и случилось…

Многое можно прикрыть фартуком. И сливницкие врачи со своими скальпелями и иглами многое могут зашить. А вот заштопать Павола Апоштола не сумели. Выперла грыжа — и не желает убираться обратно. Вправят ее силой, а она снова выскакивает. Как ни зашивай — не помогает. Помогла бы работа, — если б только мог работать Павол Апоштол. Но он может только сидеть. И даже не сидеть — лежать. Это тяжелее всего — слечь в постель… Тогда уж только и остается, что лежать долгие недели и месяцы да в бессильном протесте смотреть на собственный живот, как на гору несчастья. Вот так же смотрят волчиндольцы на свой куполообразный, с усеченной вершиной Бараний Лоб… Тяжко быть полным соков — и испытывать волчий голод, собачью жажду…

Об Апоштоле много ходило толков. Оливер Эйгледьефка заявил, что весь апоштольский род вообще предрасположен к водянке. Слова рябого легионера означают, что дни и часы Павола сочтены… Шимон Панчуха, со своей стороны, то там, то тут ронял замечания: мол, смертный это грех, когда человек такой комплекции жрет, как бык, и пьет, как губка… Сам-то Шимон поступает точно так же, но для него это не грех — он тощ как глиста. И уж наверняка он, Шимон, никогда не помрет от водянки. А врач из сливницкой больницы, приезжавший к Апоштолу еженедельно, о грехе ничего не говорил, упоминал только печень да сердце. Иногда он вонзал в живот Павола полую иглу, выкачивал по полведра золотисто-желтой жидкости. Но только доктор за порог, как больной — от радости, что ему становилось легче, — немедленно напивался… Жена и дети, врач, весь Волчиндол дружно уверяли Павола, что он еще встанет на ноги, но Павол не верил, хотя ему и приятно было слушать утешения. Он-то знал, каковы его дела. Ноги начали пухнуть. Значит, дело дрянь.

В то утро, мутное, как бродящий сок, сырое и слякотное, Штефан Червик-Негреши, который, кажется, никогда не умрет, — недаром говорят, что он бессмертен, — очень просто решил все дела Павола Апоштола: осенил себя крестным знамением, и начал отзванивать в колокол с детским голоском, что висит на звоннице при святом Урбане. Ему не нужно было даже обходить волчиндольские дома с печальной вестью — все и так поняли, что произошло. Но по привычке Негреши все же крикнул Урбану Габдже, который как раз вышел из дому и направился в свой сарай:

— А мог, бедняга, еще несколько годков протянуть, кабы не ел так много, не пил да не работал!

— Чего ж ему было еще делать-то? — возразил Урбан, отпирая сарай. — Ел, пил, работал! Да он другого и не умел. А что он меры не знал ни в еде, ни в питье, ни в работе — так зато добрый человек был! Нет на нем греха!

Негреши не успел ответить — Урбан уже скрылся в сарае. Зашлепал старик дальше по раскисшей дороге, остановился лишь, когда его окликнул Панчуха.

— Боюсь я, долгонько промается в чистилище душа Апоштола, пока впустят ее в царство небесное, — удовлетворенно проговорил старый греховодник, высовываясь из окна своего дома; голова его как две капли воды походила на голову хищной птицы. — Ведь священника-то при нем не было!

— Священник уехал речи говорить. Дочь Апоштола прибегала за ним, — заступился за мертвого старый сторож.

— Раньше должны были думать! — не унимался Панчуха.

Негреши ничего не ответил. Вместе с Панчухой он входит в число выборных от «христианских святош», и не хочется ему нарушать партийную дисциплину. Да и что толку спорить? А Панчуха, как соратник по партии, иной раз, глядишь, и поднесет ему стаканчик. Поэтому старик побрел дальше по талому снегу, перемешанному с грязью. У дома Оливера Эйгледьефки пришлось ему остановиться — на пороге стоял сам легионер в одних исподних.

— Без святого напутствия умер, — сообщил Негреши.

— Ну и что? Сколько людей так помирают! А тех напутствовали, кто на войне погиб?

Оливер