Красное вино - Франтишек Гечко

Якуба Криста, отправившегося на заработки во Францию. Иожко Болебрух жалел, что в свое время не сдал за гимназию, — уж как-нибудь да прополз бы через экзаменационную комиссию, а теперь вот его не приняли в Сельскохозяйственную академию. Он жил дома, помогал отцу по хозяйству. А в воскресенье утром на Волчьи Куты прибежала Люцийка — она уже второй год учится в школе домоводства в Дунайском Городе. Прибежала, затараторила, рассказала Магдаленке, что дома не останется, — говорят, есть еще в Чехии какое-то учебное заведение, туда она поедет учиться после. Люцийка пробыла у Габджей недолго — забежала уговорить Магдаленку пойти на спектакль, который ставила молодежь «цветущего сада» в корчме Роха Святого. Магдаленка загорелась пойти, а Марек не мог — он спал на диванчике. Он прекрасно слышал Люцийку, от него не ускользнуло ни одно словечко из ее звонкого щебета, но с диванчика он не встал бы ни за какие коврижки. Он был вне себя оттого, что лежал лицом к стене и не мог обернуться, чтоб хоть уголком глаза, хоть на долю секунды посмотреть на дивное диво, появившееся у них в комнате. Он сгорал от стыда. Магдаленка попробовала будить его — он только прорычал что-то. Ах, как хотелось ему встать, и одеться, и идти с Люцийкой хоть на край света! Но… и ботинки его сушатся на печке, и денег у него нет… Лучше уж притвориться спящим, хотя бы ты лопался от сожаления и злости.

Он увидел Люцию, когда пришел в костел к полночной мессе и забрался на хоры. Она стояла в боковом приделе и беспрестанно тревожила его взглядами; нарочно там и стала, чтоб смотреть на него, не выворачивая шеи. Но… семейство Болебруха прибыло к мессе в коляске. И в эту волшебную зимнюю ночь Марек шел домой один. С ним, правда, были его товарищи, но он был расстроен и чувствовал себя одиноким.

Лишь в первый день рождества он встретился с Люцийкой лицом к лицу, — это было в том месте, где сходятся дороги с Волчьих Кутов и с Оленьих Склонов. Марек шел с Магдаленкой, Люцийка — с Иожком. Волчиндол искрился в ясном воздухе, будто вычеканенный из серебра. Под свежевыпавшим инеем все в нем казалось прекрасным и новым. Один лишь Марек смахивал на потрепанную ворону. Рядом с Иожком Болебрухом, одетым щеголевато, как цыган-премьер, Марек выглядел настоящим бродягой. Напрасно он не надел пальто, пошел в одном костюме, в свитере под пиджаком. Теперь-то он видит: пальто хоть как-то прикрыло бы его бедность. А Люцийка шла, как взрослая барышня, в дорогой шубке, в шапочке, в желтых сапожках.

— Ой, Марек, какой ты стал большой! Вырастешь, пожалуй, с нашего татеньку! — засмеялась Люцийка, которая тоже обещала стать не маленькой.

Иожко с Магдаленкой пошли впереди, Люция с Мареком — за ними. Барышня оглядывает студента — во всяком случае, так кажется ему, — будто владелица замка своего вассала. Ах, неправда это! Люция любит Марека независимо от того, во что он одет; но он ведет себя как дурак: то и дело краснеет, запинается, слова не вымолвит по-человечески. И никак не осмелится посмотреть девушке прямо в лицо. Отводит глаза, невыносимо стыдясь чего-то. Только когда дошли до моста, отважился на связный вопрос:

— Как тебе живется в Дунайском Городе, Люцийка?

Девушке вопрос не понравился.

— Прочитай мои письма! — насмешливо отрезала она. — А я-то думала, ты мне другое скажешь!

Она шлепнула его ладонью по спине и побежала вперед, к Магдаленке.

— Иди к Мареку! — велела она брату. — А то люди подумают, что ты с Магдаленкой венчаться идешь!

И, обернувшись к Мареку, она показала ему язык.

Марека будто огнем обожгло. Все время, пока шли через Гоштаки, он силился вернуть себе нормальное состояние духа, но преуспел в этом лишь в самом Местечке. Да и то еще жалел — зачем вообще пошел в костел. Успокоился Марек, только взобравшись на хоры. Он был уверен, что Люция и не посмотрит на него. Однако, живя в Дунайском Городе, Люция стала страшной озорницей: только и делала, что оглядывалась на Марека!

— Вот кошка! — прошептал бедный малый. И в ту же минуту забыл, что не надел пальто.

Бежали дни, сокращая каникулы. То утро, когда пришло время прощаться с Мареком, имело вяжущий вкус; а все потому, что будто не руку жали на прощанье, но само сердце. Адамко ревел, Магдаленка хлопала ресницами — вот-вот расплачется. Отец предпочел удалиться во двор. Очень мало денег дал он Мареку — едва наскреб столько, сколько стоит проезд, — на тот случай, если второй раз Мареку не достанут бесплатный билет. В дверях Урбан обернулся и сказал:

— Да не забудь вина для товарищей!

В глазах матери светилось много недосказанного. Еще с вечера уложила она сыну белье в ранец, два полотенца, носовые платки, брюки. Худой рукой провела по вещам. Ах, как мало их было! Слезы падали прямо ка материю, расплывались влажными пятнышками. Потом еще долго ночью штопала она его пальто. Рыжие круги под пуговицами исчезли. Кристина отрезала с изнанки длинную полосу ткани, вшила на лицевую сторону. И швов не заметно!

И вот она провожает Марека. У колонки обняла — крепко, отчаянно. Не глядя, нашла его руку, сунула что-то, завернутое в бумажку.

— Это наша Магда вышиваньем заработала…

Марек вспыхнул, отдернул руку. Ни за что на свете не возьмет он эти деньги! Но мама уже отворила калитку в виноградник. Через этот виноградник вьется вверх тропинка.

— Иди, Марко мой, пора, далеко тебе… А за нас не бойся. Многое мы уж пережили — войну, голод, град, болезни. И эту напасть переживем, как-нибудь разделаемся с долгом. Только надо хоть одному из нас вырваться отсюда… целому… И это будешь ты, сыночек!

Поднявшись на вершину Волчьих Кутов, заглянул Марек вниз. Мама все еще стоит у калитки. Левую руку приставила козырьком к глазам, правой машет. Марек помахал в ответ. Потом развернул бумажку, что мама дала… Магдаленкиных двадцать крон…

Что-то сделалось у него с сердцем. Он чуть не плачет… от жалости к Магдаленке. Умрет она, если вышивать взялась! Все такие в округе мрут…

Легкий утренний морозец сковывает землю, но лишь на поверхности, и потому Марек не решается пойти прямиком через пашни. Межой добирается он к проселочной дороге, которая ведет на станцию. Сердце свое несет, стесненное в груди. Оно болит… Слишком много перекачало густой крови — надорвалось. Студент старается не думать, но мысли пчелами роятся у него в голове. Земля постепенно оттаивала. Туман стал прозрачным и поднялся. Марек был уже на полпути к станции, когда проблеснуло солнце. Бесформенные тучи,