Красное вино - Франтишек Гечко

урожай. Если не нападет грибок, не побьет градом — большой будет. Марек подхватил было вещи, чтоб спуститься к родному дому, — и снова оставил их: на Оленьих Склоках блеснули стекла крайнего окна. Марек приложил руку козырьком ко лбу: в окне мелькнул белый платочек! Раз, два, три… пять… восемь… одиннадцать! Марек стал отсчитывать каштаны на меже, отделяющей земли Волчиндола от остального мира: первый, второй, третий… пятый… восьмой… одиннадцатый. Под одиннадцатым — лавочка в густом боярышнике, скрытая от глаз.

Марек стал спускаться. Сюда уже не доносятся запахи сена и зреющих хлебов. Здесь пахнет дикими розами и кисловатым соком виноградных лоз. Жаворонки не поют здесь, другое пение поднимается со дна Волчиндола. Оно не однообразно, не похоже на монотонный звук крестьянских молитв. Волчиндольские птицы славят воскресное утро чистой гармонией. И будничное чириканье воробьев теряется, тонет в нежных голосах синиц и щеглов, в высоких, чистых руладах иволг.

Обитатели домика с красно-голубой каймой уже не спят. Татенька одеваются; Магдаленка спрыгнула с постели, как только вошел Марек. И Адамко мигом выскользнул из-под одеяла. Одни маменька остались лежать.

— Да вроде ничего и не болит у меня, Марко мой, только очень ослабла я…

И все-таки мама поднялись. Они еще не совсем слегли — просто часто приходится отдыхать. А Магдаленка расцвела полевой гвоздикой, Марек глаз от нее не оторвет. С тех пор как он в последний раз был дома, то есть с пасхи, Магдаленка настолько же стала прекрасней, насколько измученней стали маменька. И Адамко вытянулся… А вот татенька сгорбились…

Магдаленка растапливала печь.

— Собери, Магдушка, что-нибудь позавтракать, а я схожу за вином, — сказал отец, беря пустую бутылку, но в дверях еще добавил, напоминая: — Месса опять будет в семь часов. Наш пастырь снова укатит на машине людям голову морочить. Депутатом хочет стать. Теперь он уже не проповедует «о бесконечном милосердии божием», — Урбан передразнил священника, — теперь он все чаще громит «звездачей»! Да, нынче не поспишь в костеле под его проповедь — одни смеются, другие злятся. А «клеверники» подарили ему, хотя он и «святоша», выморочную усадьбу в Блатнице. Поговаривают, будто он хочет сложить с себя сан…

— Оставь его в покое! — перебила мужа Кристина, — Я уже не могу ходить в костел. Туда-то еще, пожалуй, дойду, а оттуда боюсь… Слаба стала. Ну-ка, Магдушка, сделай для Марека яичницу, он поди голодный! — приказала мама дочке и стала одеваться, да так ловко, словно совсем и не больна. Только, обуваясь, закашлялась.

— Астма! — вырвалось у Марека.

— Да вроде… Все бы ничего, если б не эта слабость. Доктор сказал, в сердце у меня что-то там плохо закрывается… Ах, у тебя ленточка в петлице?.. Значит, все-таки призвали в армию?

— Да.

— Я думала, тебя не возьмут. Ты всегда был такой худущий… Но нынче густо берут. Верно, войну чуют… — проговорила Кристина с таким испугом, как если бы сын ее уже вот-вот отправлялся на фронт.

— У нас тут троих взяли: Матея Ребро, Филипа Кукию и… кого же еще? — ввернула, возясь у печки Магдаленка, хотя сама-то прекрасно знала, кто этот третий.

— Третий — Иожко Болебрухов! — воскликнул Адамко. — И Кубо Крист приедет из Франции. Тетка его говорили, что он тут военную службу пройдет.

Вошел Урбан с вином, поставил на стол бутылку.

— Вино малость поднялось в цене. Уже по кроне платят. В Голубом Городе основали виноградарский кооператив, теперь с Большим Сильвестром переговоры ведут — хотят и в Волчиндоле свой филиал сделать, оборудовать погреб под Бараньим Лбом. А Болебрух выжидает, когда сын из армии вернется. Ведь Иожка только на шесть месяцев берут, в запасные части. Быть может, тогда как-нибудь и выкарабкаемся из долгов. А в этом году урожай хорош будет. — Урбан постучал по столу костяшками пальцев. — Видел на Волчьих Кутах? А ты бы посмотрел, каков виноград на Воловьих Хребтах! Только бы вот маменька поправились… — и Урбан разлил по стаканам розовый португал.

— Самая страда, — заплакала Кристина, — а я еле двигаюсь — ни мне лежать, ни на ноги стать… На Волчьи Куты и подавно не взберусь, а там, верно, лозы разрослись, сорняков полно…

— Дожди здесь долго шли. Но грибка не видно. Хорошо, что ты приехал, поработаем. Ну, выпьем за доброе здоровье!

Пили. Радовались. И сетовали.

— Что ж ты не похвастаешь, как кончил! — хлопнул по плечу сына отец.

Марек вытащил диплом, подал отцу. Тот сначала вытер руку о штаны, пересел на табурет и только после этого взял бумагу. Вся семья заглядывала ему через плечо, и Адамко протиснулся вперед, чтоб все видеть. Под конец документом завладела мать.

— А я что-то не очень радуюсь, как подумаю, скольких мучений стоила тебе эта бумажка! Просто стыдно мне, что не могли помогать тебе, как другие родители. Целых четыре года дрожали, что тебя выбросят за то, что мы не платим… — заплакала она.

— Да, уж тогда бы кое-кто порадовался! Особенно те, на Оленьих Склонах! — заметил Урбан.

— Только не Люцийка! — вырвалось у Магдаленки.

— Тише ты! — одернула ее Кристина, опасаясь, что замечание сестры придется Мареку не по вкусу.

— Главное, что теперь все мучения для Марека уже позади. Получит какое-нибудь место, и слава богу! — поднял чарку Урбан.

— Есть у него уже место: вон ленточка в петлице! — вытерла глаза Кристина.

— Так тебя взяли? — Урбан вытаращил глаза.

— Угу, — промычал Марек; он как раз набил полон рот яичницей.

Пили. Радовались. И сетовали. А тем временем воскресное утро надевало праздничный наряд. И обитатели домика с красно-голубой каймой — те из них, кто был здоров — собрались в костел.

— Идите же скорее, опоздаете… — подгоняла своих любимых Кристина.

Она осталась дома одна. Хоть поплачет вволю.

Габджи двинулись вниз по Волчиндолу. Со склонов, хребтов и седловин спускались люди, присоединялись к ним. Марек был героем дня. Рука его болела от крепких пожатий. А сердце так и прыгало в груди. Быть может, и вовсе выскочило бы, если б не старый Мачинка.

— И мой Либор был бы таким, как ты…

Печальны слезы старых людей, словами их не развеселить. Можно только вздохнуть в ответ… Хорошо, что подошли Люция с Иожком, иначе плохо пришлось бы Мареку. Очень уж горячее у него сердце. И в горе и в радости — сразу вскипает…

— Одиннадцатый!.. — поздоровавшись, шепнула Люцийка выпускнику и убежала к Магдаленке: идти в костел с парнем на глазах у людей считалось неприличным.

А Марек в эту минуту забыл о горе Флориана Мачинки. Из глаз его исчезло видение могилы друга, заслоненное пятилетней давностью. Сердце его переполнилось будущим… На ходу повернулся к Бараньему Лбу, чтобы бросить взгляд на Оленьи