Красное вино - Франтишек Гечко

убеждают, они просто толкают людей к коммунистам. После каждого насильственного взыскания налогов, после каждой распродажи с молотка, всякий раз после очередной тщетной попытки продать зерно в Сливнице или вино оптовику увеличивается тесная семья «звездачей». Никому что-то не хочется терпеливо сносить нужду и ждать, когда же наконец станет лучше. Люди, да не только гоштачане и волчиндольцы, но даже и кое-кто из Местечка, все более склоняются к тому, что надо «вывернуть мир наизнанку» и «показать кое-кому, где раки зимуют». Все они христиане, все ходят в костел и веруют в то, во что предписывает веровать церковь, но в отношении земных дел никто из них не верит, будто «скверные времена» можно избыть одним только «упованием».

Потому и говорит Рафаэль Мордиа, который не может прокормить своих семерых детей на десять крон поденной платы, которую он получает за свою работу у Серафины Панчуховой:

— Эх, люди, не станет лучше, пока не разнесем всю эту лавочку!

— Псы бешеные! — кричала старая Вероника Габджова; зять, Рох Святой, ограбил ее, но она уже простила ему. — У меня за налоги имущество описывают, а я не могу ячмень продать! Двадцать четыре гона земли у меня распахано, а работнику платить нечем! Вот она, ваша демократия-то! Как же, стану я за нее голосовать, ждите! Да лучше я свой голос этим безбожникам «звездачам» кину! Уж они-то когда-нибудь выкурят вас из налогового управления! Погодите, обиралы проклятые!

У Вероники Габджовой есть причина негодовать — у нее забрали волов в счет налогов. Выручил ее сын Микулаш: взял ячмень по шестидесяти крон за центнер. Он очистит и продаст его по ста двадцати. Он деловой человек.

— Все бы хорошо, лишь бы веру у нас не отнимали, — назидательно сказал как-то Сильвестр Болебрух своему работнику из Гоштаков, наливая ему в опрыскиватель голубого купороса. — Надо нам держаться друг друга.

— Гм… — промычал гоштачанин, не решаясь сказать, что он думает по поводу веры. Зато вечером он пожаловался товарищам:

— Вот что он мне сказал! Мол, веру у него, у богача, отнимают. Я так думаю: слабая она у него, коли так за нее боится. А что бы он вытворял, если б у него имущество отнимали? Или вот если б дали ему на выбор: или веру отдавай, или добро, — что бы он отдал? Уж конечно не добро! Вот какие дела, братцы: последний клочок земли вырвал у меня Рох Святой, из сливницкой пивоварни меня уволили, теперь опрыскаем Оленьи Склоны — и иди лапу соси… А я все-таки верую! На мою веру никто не позарится. Она при мне останется. Вера — она, пожалуй, единственное, что у меня и осталось. Да разве с нее сыт будешь? Сдается мне, только те и кричат, что веру у них отнимают, которые за добро свое дрожат… Вот они, фарисеи-то!

Быть может, так оно и есть. Во всяком случае, Сильвестр Болебрух так это и понимает. И в субботу вечером, выдавая заработок работникам, он шепнул красноречивому гоштачанину:

— А ты, Штефан, больше не приходи. Я человек верующий, и мне «звездачи» не нужны, этого моя вера не допускает… Я ведь все знаю, что ты говорил.

Веруй после этого! Надейся! И люби ближнего своего! Даже с такими же, как ты, горемыками, нельзя поделиться. Предадут, переврут твои слова, донесут. А ведь и они христиане, и они с малых лет в костел ходят, но ни капли веры не укрепилось в их душах. Были бы они «звездачами», еще можно было бы полагать, что веру свою они утратили. Но они — члены христианской партии! Вообще все пошло шиворот-навыворот в этом мире: у «христианских святош» ни на грош христианства, хотя они и размахивают им, как лиса хвостом; зато у «звездачей» христианства хоть отбавляй, пусть священник и обвиняет их в безбожии.

— Страдать, терпеть нужду да верить, что когда-нибудь поди полегчает! — кричал на сходке в Гоштаках Урбан Габджа. — И это нам говорят люди, которые сами не страдают, не терпят нужду и не верят, что нам полегчает! Они при всем народе обвиняют нас, что мы грабители, что мы распространяем анархию, что мы безбожники…

— Позор «звездачам»! — взревел Большой Сильвестр.

— Свое-то пропил, теперь на чужие хлещешь! — подхватил Рох Святой.

— А на исповеди ты был? — ехидно вопросил брат Микулаш.

— Вот-вот, собралась троица, один к одному! И грехи у вас одинаковые. Во-первых, вы сами грабители: Рох украл кирпичный завод, теперь раздевает гоштачан и волчиндольцев, скупает за бесценок их наделы; Микулаш украл гоштачский потребительский кооператив, теперь скупает у местечских парней наворованное зерно; а Сильвестр украл волчиндольский виноградарский кооператив, теперь обсчитывает батраков!

— Долой Габджу! Сволочь! Голодранец!

— Во-вторых, вы сами безбожники: на исповеди не бывает ни один из вас! И ни один из вас не любит ближнего своего, вы разорили артели ваших ближних, которые и я помогал основывать, чтоб была защита бедноте против таких подлецов, как вы! Ваш бог — это полная мошна, ему вы поклоняетесь! Это на вас бы следовало священнику налагать епитимью, потому что христианства-то в вас и столько не наберется, сколько грязи у вас под ногтями!

— Подлец! Врешь ты все! Большевик!

— А в-третьих, это вы распространяете анархию: Рох с Сильвестром кричат, что чехи грабят нас больше, чем грабили венгры, а Микулаш орет, что…

Но присутствующие так и не узнали, о чем орет Микулаш, — жандармы закрыли собрание. Урбан должен бы еще спасибо им сказать, что не подали на него официальную жалобу. Впрочем, ему хватит горя от трех противников, которых он назвал самыми что ни на есть грабителями, безбожниками и анархистами. Все трое предъявили к нему иск за оскорбление словами. В списке коммунистической ячейки появились новые имена, но Урбану от этого не легче. С каждым днем он все глубже скатывается на дно… и пьет. Иной раз так ему гадко становится на душе, что хоть плачь.

— Вот оно как повернулось, Урбан, — сказала как-то Кристина. — Будто бы нас уже на кресте распинают…

— Кристинка, прошу тебя, только не вешай голову! Урожай нынче обещает быть хорошим. Гектолитров сто наберется… Нам бы только с долгом разделаться, а тогда уж… — с надеждой отчаяния утешал жену Урбан.

— Ах, не верю я! Беднякам надеяться нельзя… продадут нас с молотка. Брось политику… Не дразни богачей…

Урбан задумался. Долго сидел он за столом, и отчаяние его жены вливалось к нему в душу. И на себя Урбан досадовал — зачем тратит деньги на выпивку. Но не потому он пьет, что не в силах удержаться, как Иноцент Громпутна и ему подобные. Он пьет