Красное вино - Франтишек Гечко

свою твердость, не сядут в телегу Сильвестра Болебруха? Нет, маменька все-таки мягче, чем татенька, — тот не сели бы ни за что на свете. Кристина влезла первой, подала руку дочери. И обе устроились сзади, на мешках из-под зерна. На козлы к кучеру не захотела сесть ни та, ни другая, так что ему приходилось всю дорогу оборачиваться к своим пассажиркам. Под ничего не значащий разговор на память Кристине пришел давний случай, когда нагнал ее в поле отец этого самого парня. Нахмурилась Кристина, пожалела, зачем соблазнилась, поехала в телеге… Кажется ей, что и Иожко, — пусть он лицом похож на покойную мать, — делами не далеко уйдет от отца. Слепая была бы, если б не заметила, какими глазами смотрит паренек на ее дочку. Случись Магдаленке ехать с ним ночью одной, как когда-то ехала сама Кристина с его отцом, и на земле прибавилось бы еще одно несчастье…

— Тетушка Габджова, а что, если я попрошусь к вам в зятья? — весело спросил сын Большого Сильвестра.

— Ты, Иожко, насмешек над нами не строй! Хватит нам того, что делает твой отец… — отрезала Кристина и так грозно сверкнула глазами, что наследник Оленьих Склонов потерял всякую охоту шутить. Впрочем, он не шутил. Ему уже двадцать лет. Полдороги — от сахарного завода до распятия — он ломал себе голову, сказать ли и как это сделать. И придумал, что скажет весело, в виде шутки, — или не скажет уж вовсе ничего…

Габджовы сошли в конце Чертовой Пасти, где отходит дорога на Оленьи Склоны. Ни за что не хотела Кристина, чтоб Иожко вез их через весь Волчиндол, а потом тащился бы вверх по дороге меж сиреневых кустов, прямо под окнами отцовского дома.

— Зря только отца рассердишь, — побеспокоилась за юношу Кристина; против самого-то Иожка она ничего и не имела бы, если б не был он родом из дома на Оленьих Склонах. — И спасибо тебе, что подвез! Прямо не знаю, как бы я доплелась…

— Тетушка! — воскликнул Иожко. — Не сердитесь на меня…

И, не дожидаясь ответа, он взмахнул кнутом над черными как уголь жеребцами, которые с места взяли рысью.

— Маменька, за что вы рассердились на Иожка? Ведь это он только так, шутил…

Магдаленка немного недовольна, немного смущена. И ужасно ей хочется знать, что ответят маменька.

— Шутка была бы, если б звали его Райчина или там Кукия. А раз он Болебрух, значит, это или насмешка, или еще что похуже.

— А что похуже?

— Что? Уж не воображаешь ли ты, что он это всерьез? — засмеялась Кристина.

— А что, если он все-таки всерьез? — донимала Магдаленка мать.

— Вот я тебе задам, коли не перестанешь! Или думаешь — за тобой явится принц с золотой звездой во лбу?

Магдаленка — настоящая красавица. Люди диву даются, как могло такое прекрасное создание вырасти на наших Волчьих Кутах. Ей еще и восемнадцати нет, а прелести — на все двадцать один год!

— А вдруг такой принц возьмет да явится? — не унималась дочь.

— Ох, девка, перестань, говорю тебе! Не доводи меня! Твоего принца отец выпорет, а тебе я уши надеру! И как это можно болтать такие пустяки… при нынешних временах!

Габджовы поднимаются вверх по Волчиндолу уже молча. Обе негодуют. И не столько одна на другую, сколько обе вместе — на «времена».

А времена действительно скверные. Урбана Габджу давит долг. Крестьянский банк ощерил на него все свои зубы. В течение двух лет он довольствовался выплатой процентов — то есть вытянул у Габджи из погреба все вино от двух урожаев, точнее говоря — семьдесят гектолитров. На третий год банк не пожелал принять даже процентов, если одновременно не будут внесены пятнадцать процентов основного долга. Перед Габджой открылось два выхода: или покрыть разом весь свой долг банку, допустив продать с аукциона все свое имущество, или добровольно продать двухъютровые Долинки и внести требуемую часть. И вот проценты уплачены, и вино нового урожая ушло все до капли. Часть основного долга внесена — зато Долинок нет! Только сумма основного долга снизилась с сорока двух до тридцати шести тысяч. И у Роха Святого прибавилось два ютра жирной земли. Заплатил он, правда, хорошо, как родственник, но… Урбан начал пить. Пьет всякий раз, как входит за чем-либо в погреб. Три занятия у него теперь: надрываться как вол, платить долги — и пить…

В четвертый год урожай был поменьше, но на покрытие процентов его хватило. Хуже было дело с основным долгом. Теперь Крестьянский банк стал ровно настолько жестче, насколько Урбан сделался несчастнее: требует уже внесения тридцати процентов всей суммы! И он оставил Урбана в покое лишь после того, как Рох Святой приобрел и трехъютровый Подолок. Заплатил Рох, правда, хорошо, ведь должник ему зятем приходится, но… Урбан Габджа стал пить уже не только у себя в погребе — всюду где можно…

Времена и впрямь скверные. Вот еще одно доказательство: Урбан Габджа вместе с Рафаэлем Мордиа не побоялись основать в зеленомисских Гоштаках ячейку партии красной звезды. Записалось к ним народу достаточно, они и не ждали столько, даже из Волчиндола, кроме обоих организаторов, набралось пять человек. Пусть по крайней мере узнают люди, отчего они, эти «скверные времена»!

Микулаш Габджа, гоштачский трактирщик, лавочник, землевладелец и легионер в одном лице, объясняет людям, которые пьют у него, по большей части в долг, что времена потому скверные, что во всем мире распространяется теперь социализм, и что было бы куда умнее придерживаться программы партии клеверного листка, потому как только она, если б ей не мешали социалисты, в состоянии привести страну к благоденствию.

— Социалисты не работу людям дают, а подачки бросают — пособие по безработице… — до одури твердит Микулаш.

Микулаш Габджа, правда, не похваляется тем, что именно эти пособия в значительной степени повышают его выручку, — особенно выручку распивочной. Микулаш стал уже толстеньким, как откормленный кабанчик, и глазки на лице его прыгают, как резвые поросятки. Раздалась и его прекрасная гоштачанка. Уже не ходит — переваливается.

Роху Святому, засевшему в жадновольской усадьбе, в доме с корчмой и мясной лавкой, почти нечего сказать в осуждение партии христианских святош. Ему хорошо, он как сыр в масле катается. Но стоит заговорить о «скверных временах», как и он приходит в негодование.

— Зря отдали наделы из конфискованного имения Иозефи всяким голодранцам! — поясняет он своим клиентам. — Ни вспахать, ни засеять, ни удобрить нечем. И что за диво, коли такая голытьба во Францию поперла! Землю надо давать хозяевам, у которых и тягло есть, и плуг, и семена, и навоз… и охота работать!

Пожалуй,