Красное вино - Франтишек Гечко

танец один наиболее стойкий обожатель из числа друзей Марека, а еще через час поднялся и Марек, пригласив самое начальницу школы. Встал и Нониус, вышел на сцену. Там, пошептавшись с пианисткой, он взял скрипку у одной из музыкантш. Плавный вальс сменился бурным чардашем. Пока еще чардаш развивался медленном темпом, директриса кое-как успевала дышать, но вот мелодия помчалась вперед с дикой цыганской удалью, и почтенная дама стала выбиваться из сил. Кое-как подпрыгивала она возле своего партнера, а тот, подбодренный кивками Нониуса, трудился со всей энергией: таскал по залу Люцийкину директрису, не выпуская ее из рук. И хотя она была тяжелой, он временами чуть ли не на руках носил ее по кругу! Прочие пары остановились — чешские девушки не привыкли к такой адской работенке. Но Марек — куда там! — и не думал прекращать танец. Студенты и студентки хлопали, смеялись, — директриса уже вся побагровела, ей было невыносимо жарко, пот заливал глаза, и она почти ничего не видела. Отроду не попадала она в такую переделку! Наконец она взмолилась о пощаде — тогда Марек внял ее мольбам и повел к столу, где и сдал с рук на руки Углекислому Кальцию.

После этой бешеной скачки за учительскими столами не иссякала тема для разговора; сама начальница говорила так много, что совсем забыла следить за танцующей молодежью, утратив всякую бдительность. Пока она находилась в таком благословенном состоянии, из зала вышла сначала Люцийка, потом следом выскользнул Марек.

Ночь была теплая. Небо усеяно звездами. И даже не звезды это, а сверкающая пыль, рассыпанная по небосводу. В школьном парке благоухала сирень. На лавочке, там, где сильнее всего кружит голову запах сирени, сидели они молча, взявшись за руки. После первых слов оба встали — настолько они прекрасны, эти слова.

— Я полюбил тебя, еще когда пан учитель Мокуш посадил тебя ко мне за то, что ты не знала урока по географии. Еще с тех пор, как ты укусила меня в руку…

— А когда мы ездили на экскурсию в охухловский лес, я хотела тебя поцеловать, да помешала Эйгледьефкова Веронка… Ты еще на нее не заглядываешься?

— Что ты! У нее Якуб Крист, который во Францию уехал…

— Я знаю. А помнишь, как ты в Подгае стукнул крестом по голове охухловского мальчишку? Я страшно испугалась тогда, что Панчуха тебя поймает!

— А ты еще носишь колечко, что выхватила у меня на постоялом дворе в Святом Копчеке?

— Вот оно, смотри… на мизинце! Пришлось вчера распилить его — мало стало.

— Когда мы в первый раз играли «Вифлеемскую звезду», я так обозлился на Филипа Кукию, наряженного медведем, что, будь у меня в руках настоящий нож, убил бы его! Совсем забыл, что это мы только играем… Я видел перед собой медведя, который хотел тебя загрызть…

— Как хорошо, что ты носишь мой платочек.

— Люцийка!

— Марек!

— Любимая!

— Любимый!

— Даже если отец твой не отдаст мне тебя?

— Даже тогда!

— И — что бы ни случилось на свете?

— Что бы ни случилось!

Ночь тепла. Небо усеяно звездами. И не звезды это — сверкающая пыль, рассыпанная по небосклону. В школьном парке благоухает сирень. И возле лавочки, там, где сильнее всего кружит голову запах сирени, стоят двое, что связали свои жизни одним узелком. Стоят — будто темное изваяние под искрящимися очами звезд.

Люция первой решила вернуться в зал.

— Когда мы встретимся? — шепотом спросил Марек.

— В первое воскресенье каникул.

— Где?

— В Волчиндоле, вечером, под одиннадцатым каштаном на Оленьих Склонах.

КТО ДА КТО ЕСТ ИЗ ОДНОЙ МИСКИ?

Можно сказать, последние годы были вовсе не так уж плохи. Земля Сливницкой равнины несколько лет подряд приносила приличные урожаи. Столько вырастало на ней пшеницы, ячменя, кукурузы, свеклы и люцерны, что вполне могло бы и хватить; и скот пасся на ней, и свиней откармливались целые стада. А волчиндольская расселина выжимала из себя полные бочки вина, которое с каждым годом становилось все лучше. С деревьев, растущих на дне ее, падало достаточно плодов — не только за пазухи ребятишкам, но и в подставленные холсты и передники женщин.

И все же трудно было жить!

Кого ни встретишь — жалуется, стонет, причитает. Мало кто доволен жизнью. Разве что Рох Святой в Местечке, Микулаш Габджа в Гоштаках да Сильвестр Болебрух в Волчиндоле. Трое довольных — против толпы причитающих, жалующихся людей. Трое сытых червей в сыре — против разворошенного муравейника! Отчего это так? К примеру: садится за стол семья, аппетит превосходный, а есть почти нечего! Стоит на столе большая миска, над ней замерли едоки с ложками в руках, а в миске-то, кроме воды, и выловить нечего; так бывает в особенности в гоштачских и волчиндольских домишках…

И ветер колосья пшеницы не вытряс, и ячмень снимают спелый, и кукуруза здорова, и свекла не мерзнет, люцерна не гниет в стогах, и скот не падает, и свиньи не дохнут, ни филлоксера, ни грибок не портят виноградники, и на фруктовые деревья не нападает червь, — а полные миски на столе, черт возьми, не часто увидишь!

Ругают «скверные времена». А что это такое — «времена»? Да еще «скверные»? Откуда они взялись? Звали их сюда? Когда Ева съела яблоко в раю, было, говорят, сказано, — да не кем-нибудь, не пустозвоном каким, а самим господом богом, — что от людей требуется только трудиться в поте лица да в муках рожать детей. О каких-то там «временах» ни словечком не упоминалось. И вот люди трудятся, и дети родятся, а жизнь-то все-таки тяжелая. Быть может, оттого, что никто в свое время не предупредил насчет «времен». И вот они пали на плоскую Сливницкую равнину, в волчиндольскую яму, и народ из-за них ходит сам не свой, несчастный, перепуганный. Никак у людей не укладывается в голове, как же это получается: и урожаи, и скот хоть куда, — а «времена» скверные! Если б бушевала война, о которой почти уже и забыли, если б холера косила народ, как о том рассказывают старики, если б случился неурожай, пожар, наводнение, землетрясение, если б налетела саранча и сожрала все, что есть зеленого и сладкого, — ну, тогда было бы понятно, тогда была бы причина настать скверным временам. И народ роптал бы куда меньше. Было бы ясно — времена испортились по причинам явным и зримым.

Сейчас, правда, тоже известно, что дело плохо, но никто не знает, отчего. И вот вам результат: паломники, отправляющиеся по воскресеньям к святым местам в Сливницу или в Святой Копчек, плохо подготовлены, не могут конкретно сформулировать свои печали. В сливницком