Красное вино - Франтишек Гечко

профессора Стокласы, — он учтиво поклонился обоим, — длится уже десять дней; десять дней путешествуем мы по образцовым имениям и процветающим кооперативам, по пивоваренным и солодовым заводам, по музеям и памятным местам, по питомникам и специальным учебным заведениям, по прекрасной и милой чешской земле. Что все мы за эти десять дней видели и слышали, чем восхищались в Чехии, чему научились, какой опыт приобрели, что мы запомним навсегда и никогда не забудем — обо всем этом я рассказывать вам не стану. Сейчас, когда мы находимся в высшей школе домоводства, с моей стороны было бы бестактностью читать вам тут саженные доклады, сухие, как хворост, и скучные, как… таблица логарифмов!

Снова изо всех сил захлопали девушки, сидящие в зале. Им понравилось, как ловко оратор разделался с самой неинтересной частью своего выступления. Ибо зал с такой публикой — это стихия, полная соков, очень далекая от всего, что пахнет сухостью, скукой или… таблицей логарифмов.

— Видите ли, достопочтенная публика, в этом мире существуют — и это наше великое счастье — не только земли, удобренные азотистыми веществами, не только высокоудойные коровы, получающие питательные рационы крахмалистых веществ по Кельнеру, не только куры-рекордистки, не только сельскохозяйственные кооперативы и акционерные пивоваренные заводы, не только рационализм и процветание, — уже загорелся Марек, — В этом мире, по крайней мере, я так думаю, — живут еще и люди! Материальная ценность, как совершенно правильно сказано в учебнике национальной экономики, используемом в обоих наших учебных заведениях, выражается в деньгах. А как вы думаете, почтенные зрители, — лукаво спросил оратор, — в чем выражается ценность человека?

Глубокая тишина; никто не отвечал.

— Я прошу слушательниц высшей школы домоводства ответить на мой вопрос.

Раздался смех. Засмеялась даже начальница школы, захлопала, — оратор явно нравился ей.

— Как видно, вы не выучили урока, милые дамы, а потому ставлю вам самую плохую отметку! — воскликнул Марек, опять уловивший блеск голубых глаз в самом заднем ряду. — Просто удивительно, как это вы до сих пор не догадались о такой важнейшей вещи, на которой стоит свет! Да чем же еще можно выразить ценность человека, как не сердцем?! Сердцем, которое бьется вот тут! — Марек приложил ладонь к левой стороне груди.

Аплодисменты подтвердили правильность такого вывода. Тем временем Марек вынул из кармана свои последние три монетки.

— Смотрите — я хочу практически доказать вам, что я прав. Вот, например, у меня есть всего-навсего три кроны оборотных средств. — И он показал монетки публике. — Другими словами, в области материальных ценностей мой удельный вес весьма низок. Я происхожу из такой, низкопоставленной и незаметной семьи, что здесь, — он похлопал себя по карману, — никогда не звенит золото. Зато здесь, — он снова приложил руку к груди, — безостановочно бьется мое сердце. И никогда оно не мучается оттого, что карманы мои пусты!

Начальница наклонилась к Углекислому Кальцию:

— Теперь я не удивляюсь, что та словачка влюблена в этого парня!

— Дорогие ученицы высшей школы домоводства! Я совершил бы смертный грех, если бы не предупредил вас о той опасности, которая грозит вам со стороны моих друзей! Все они страшные донжуаны: у них не только сердца бьются, как молоты о наковальню, но еще и карманы полны золота! Следовательно, они вдвойне вооружены: сердцами и деньгами. Ни одна девушка, как бы упряма и стойка она ни была, не может считать себя в безопасности. Напрасно будете вы сопротивляться. И когда наступит время, кое-кто из вас покинет Чехию для Словакии в роли образцовых супруг вот этих шалопаев! Тогда пусть они вспомнят мое пророчество…

Переждав аплодисменты и шутливые свистки товарищей, Марек вдруг погрустнел. Он вовсе не был настроен попусту молоть языком. В голове мелькнуло: надо кончать, пока не надоел! И он попытался заключить свою речь подобающими случаю изъявлениями благодарности и разнообразными пожеланиями.

— Еще, еще! Говорите еще! — закричали зрительницы.

Марек поискал глазами ободрения в заднем ряду, но не видно было голубых глаз. Это испугало его. Лицо утратило всякую веселость. И Марек понял, что слишком беззаветно отдается своим чувствам. Вместе с тем он сообразил, что отделаться от публики легче всего, если погладить ее против шерстки.

— Раз так, что же мне, бедному, остается! — произнес он как бы в нерешительности. — Но тогда пеняйте на себя! — с угрозой добавил он. — Потому что все веселое я уже исчерпал; теперь я скажу вам кое-что печальное. — Голос его стал серьезным; он заколебался на секунду — говорить или промолчать, но если ты сделал первый шаг, приходится идти дальше. — За все десять дней, что мы путешествовали по Чехии, мы не заметили ничего печального. Мы видели чешский прогресс, встречались с чешской зажиточностью. Но вот на станции в Колине я обратил внимание и на более грустные вещи. Там стоял состав из одних товарных вагонов, а в нем битком набились целые семьи — мужчины, женщины, дети. Я спросил: «Куда едете, люди?» — «На работу во Францию», — ответили мне. А были эти люди из самого богатого края Словакии, из Сливницкой округи, из этой самой, в которой насчитывается семьдесят крупных поместий! При виде этой крестьянской нужды, при виде этих горемык, бегущих с родины, сердце у меня забилось с такой болью, что я осмелюсь сказать — что-то такое еще не в порядке в нашей крестьянской жизни… Очень уж тяжела эта жизнь…

Марек пересолил: Углекислый Кальций нахмурился. Начальница школы сощурила глаза. Из задних рядов донеслись хлопки единственной пары рук. Начальница поднялась, оглянулась на зал, потом шепнула Углекислому Кальцию:

— Не угодно ли — прямо «сообщающиеся сосуды»!

Углекислый Кальций одернул оратора:

— Пожалуйста, без политики!

— Упаси бог, пан директор, — охотно откликнулся Марек, чуть ли не обрадованный, что его остановили, — я сейчас кончаю. Скажу только еще, что студенты из простых семей, вроде меня, часто ведут себя далеко не светски: то прыгают от радости, едва ноги себе не ломают, а то так причитают при виде первого же товарного вагона, что слушать тошно… Прошу вас, не сердитесь, пан директор — ведь в том товарном вагоне на Колинской станции были люди и из нашей деревни…

Последние слова Марек выговаривает, чуть не плача. Он отвернулся к занавесу и, вынув из грудного кармана вышитый платок, вытер глаза. Укладывая платочек на место, оглянулся на зал — и будто током его ударило: в заднем ряду стоит девушка с полными слез глазами! Весь зал в ужасе… Мареку вдруг стало очень жалко эту девушку, и он понял, что должен как-то поправить то, что испортил.

Он развернул бумажку с программой вечера и показал ее публике.

— Эта программа кончилась, — проговорил он, заставив себя улыбнуться. — Исполнены все