Красное вино - Франтишек Гечко

ее пункты. Но я был бы слепым, если б не увидел на этом листочке самое прекрасное. Товарищи, однокашники мои, взгляните, да ведь самое прекрасное тут — это цветы, птички и сердечки, нарисованные по краям! Такие же цветы и сердечки, таких же птичек вышивают на моей родине девушки на платочках, которые дарят своим милым. У вас, по-чешски, платочек называется «шатечек». И есть у вас о нем такая песня: «Шатечек, что ты дала мне, я носить не буду, стану чистить им ружье, когда я в полк прибуду!» Веселая песенка, только слова в ней некрасивые. У нас на тот же мотив сложены слова куда лучше, хотя песенка получилась печальнее:

Тем шелковеньким платочком,

что гвоздикою расшит,

мне лицо накройте, братцы,

если буду я убит.

Марек заканчивает речь как умеет. Нанизывает слово за словом, но уже без одушевления.

— Разрешите мне от имени нашей экскурсии горячо поблагодарить пани начальницу за то, что она открыла для нас ворота вверенного ей учебного заведения. Да будет благословенна ее рука, держащая ключ от этих ворот. И сердечная наша благодарность вам, ученицы школы, за приятный вечер, который вы устроили для нас. Здесь кончается наша экскурсия. Но здесь же начинается наша дружба — дружба между чешскими студентками и словацкими студентами. Так да здравствует эта дружба! Да здравствует милая и прекрасная чешская земля! Да здравствует Словакия! И — наша общая Чехословацкая республика!

Углекислый Кальций, хоть и сердится немного на Марека, в общем доволен. Точно так же и начальница школы. Воздев руку, благословленную оратором за ношение ключа и открывание ворот, она велит отодвинуть стулья к стенам, чтоб освободить место для танцев, и приказывает принести несколько столов, чтоб сесть за ними вместе с учительницами и с коллегами из Сельскохозяйственной академии. Когда все это было сделано, начальница объявила перерыв, во время которого гостям предлагалось угощение. Появились девушки с подносами, на которых высились горы бутербродов, сладостей, стаканы с пивом и лимонадом.

Во время перерыва Марек Габджа стоял в углу, окруженный тремя самыми предприимчивыми из своих однокашников, и злился на них за то, что они не догадаются оставить его наедине с голубоглазой девушкой в сливницком костюме. Ему остается лишь смотреть на нее и восхищаться ее высокой, сильной фигурой, красивым лицом. А товарищи Марека меж тем приглашают девушку на танцы, пожирают ее глазами, представляются ей, сладенькие, как пряничные гусары. Марек не уходит отсюда только потому, что голубоглазая девушка беспрестанно обращается с вопросами к нему, а прочим шалопаям отвечает рассеянно и неохотно. Но кулацкого сынка от добычи не оторвешь! К счастью, начальница школы подала знак пианистке и скрипачкам, вышедшим на сцену, и сказала:

— Разрешите, дорогие гости, приступить ко второй части нашего вечера: теперь — танцевать!

Девицы «из хороших семей» и словацкие помещичьи юнцы захлопали. Танцы начались. Студенты подхватили студенток, и зашаркали подошвы на полу!

Марек на седьмом небе. Танцевал он уже не раз, даже на академическом балу в Восточном Городе — в смокинге, взятом напрокат, — но то, что он испытывает сейчас, нельзя сравнить ни с одним из прошлых переживаний. Люцийка отвергла нескольких шалопаев и пошла танцевать с ним. Она мгновенно отзывается на каждое его движение и двигается легко как перышко.

— Ты хорошо танцуешь, Люцийка, — проговорил Марек, чтоб хоть с чего-то начать разговор.

— Все зависит от кавалера, — шепнула в ответ девушка. — Но я думала, ты скажешь что-нибудь получше…

Марек растерялся. У того источника, откуда выбивается человеческая речь, никак не может он нашарить самые красивые для Люцийки слова. Голова его пуста. Правда, кое-что в ней болтается, но Марек боится брать из этого запаса. Пот прошиб его от тщетных усилий найти ласковые слова среди своих разбросанных мыслей…

— Ты чудесно пела, Люцийка, мои товарищи были очарованы, — пробормотал Марек, надеясь, что землячка подарит его хоть признательным взглядом.

— А ты чудесно говорил, Марек, мои подруги не могли от тебя глаз отвести! — холодно вернула ему Люция. — Но есть вещи получше, чем мое пение и твоя речь! — наносит она удар прежде, чем он успел порадоваться ее первым словам.

Марек был уничтожен. Он яростно закружил свою даму, сердясь на нее: захотелось ей, видите ли, чего-то «лучшего», как отцу ее — богатства! Марек кружил по залу, а сам все озирался, будто искал выхода. И тут он наткнулся на взгляд начальницы школы, следившей за ними.

— Директриса меня спрашивала, не мой ли портрет у тебя над кроватью.

— И ты признался, верно? — испуганно спросила Люция.

— Как бы не так!

Люцийка становится совсем невесомой в руках Марека. Ему даже показалось, что она теснее прильнула к нему. Глаза ее, большие, как сливы, устремились на платочек в грудном кармане его пиджака.

— О двух платочках, о которых ты говорил… это было самое чудесное…

Больше они не разговаривали. Скользили плавно по залу, будто подметали его длинными полукругами. Музыка уже смолкла, а они все кружились… Танец показался им коротким, оборвавшимся в самом разгаре. Никак не разомкнешь руки, хотя пора бы уж… Вдруг у Марека будто отворилось сердце, но высказать все, что хотел он, было некогда. Торопливо выговорил он хотя бы то, что уже поднялось из груди к горлу, — если б не выговорил, задохнулся бы:

— Люцийка, самое лучшее я скажу тебе… когда мы будем одни…

Тут начальница подозвала их к столу.

Девушку усадила между собой и Углекислым Кальцием, Марека — с другой стороны, между Нониусом и собой. Она успела уже все узнать о юноше, что только могли ей рассказать Котятко и Стокласа. Зато и они знают теперь о Люции все, что знала о ней ее начальница. Но этой даме любопытно узнать и все остальное: во-первых, что скрывают юные танцоры на дне своих сердец, а во-вторых, что имел в виду Марек, сказав, что «не все в порядке в нашей крестьянской жизни». Пока любопытная дама допрашивала Марека, Углекислый Кальций успел шепнуть Люции:

— Не признавайтесь ни в чем, барышня, хоть бы она вас на куски резала!

Люция нашла рядом с собой руку Котятко и крепко сжала ее. А Нониус, улучив момент, когда директриса, сощурив глаза, обратилась к Углекислому Кальцию, тихо сказал Мареку:

— Послушай доброго совета, парень: не дразни гусей!

Взгляд у Нониуса был добрый, благожелательный.

После бесплодного перекрестного допроса, исчерпав все свое следовательское искусство, после града коварных вопросов начальница школы отступилась от цели, которую поставила перед собой. Через полчаса она отпустила Люцию — ее уже в третий раз приглашал на