Красное вино - Франтишек Гечко

певунья, едва хор смолк и занавес опустился, первой вышла в зал через боковую дверцу. Она прекрасно могла бы вместе с подругами пробраться на свое прежнее место в заднем ряду, но зачем-то прошлась перед первым рядом к противоположной стене. И, дойдя до середины ряда, как раз до того места, где сидел директор Котятко, она поклонилась ему, хотя и сдержанно, лишь бы соблюсти приличие, а потом перевела взгляд через его плечо и вполголоса молвила:

— Здравствуй, Марек!

— Доброго здоровья, Люцийка! — громко ответил тот.

Углекислый Кальций обернулся к Мареку, спросил:

— Вы знакомы?

— Да, пан директор, она из нашей деревни, — совершенно спокойно объяснил Марек.

Тут обернулась и начальница школы, и Мареку пришлось напрячь всю силу воли, чтоб хладнокровно вынести испытующий взгляд этой зрелой, многоопытной дамы. А она глядела на Марека долгим взглядом, и казалось, глаза ее даже сощурились.

— Послушайте, молодой человек, не ваш ли портрет висит в рамочке над кроватью этой ученицы? — осведомилась начальница. — Правда ведь, это вы?!

— Да… н-ннет, пани начальница, вовсе не я! — храбро соврал Марек, хотя на лбу его выступил пот.

Вот теперь-то и сказалось, как хорошо он сделал, что выпил вина!

— То-то же! — И директриса отвернулась от него; то же самое сделал и Котятко. — Ох, эти мне словаки! Они так скрытны, что не признаются даже под давлением неопровержимых доказательств, — недовольным тоном добавила матрона.

К счастью, она не могла продолжать разговор на эту тему, столь заманчивую для людей ее склада: на сцене опять читали стихи, потом группа учениц в сокольских спортивных костюмах исполнила гимнастические упражнения. По мере того как юные соколицы прыгали и прогибались на сцене, директриса забыла все «неопровержимые доказательства» против Марека. Правда, она снова увидела его — после гимнастического номера на сцене оказалась струнная капелла из семи студентов, причем средний из них, сидевший с большой гитарой в руках, и был сам Марек Габджа в роли капельмейстера. И тотчас всякий гнев покинул ее, ибо нет такой чешки на свете, которая была бы способна сердиться на музыканта с гитарой, хотя бы он слыл самым неисправимым грешником! Чешские девушки хлопали изо всех сил. Просто удивительно, сколько шуму в состоянии произвести столь юные и соответственно возрасту скромные существа женского пола при виде струнной капеллы! Зрительный зал успокоился лишь после того, как капельмейстер поднялся с места и несколькими поклонами утихомирил разбушевавшееся девичье море. И вот полетели со струн целые связки ладных звуков, сплетаясь в мелодии чешских народных песен: в такт шага, в такт пляски, в такт «петушиного пения».

Едва замолкла музыка, на сцену полез весь третий курс; и когда занавес поднялся, перед зрителями тесными полукругами стояли все тридцать шалопаев, плечо к плечу. Из-за кулис вышел дирижер — прежний капельмейстер, на сей раз без гитары, — поклонился аплодирующему залу. Но тотчас повернулся, поднял руку. Певцы обнялись, образуя цепочки; лихо вскидывая головами, они запели, подражая пьяницам:

Не успели пожениться —

бьет меня супруга…

Видел бы, слышал бы такой номер знаток музыки — руками бы всплеснул, но публика просто опьянена восторгом.

Цепочки, образуемые обнявшимися шалопаями, с места не сходят, но раскачиваются из стороны в сторону. Марек стоит в середине, лицом к публике, и в такт песне взмахивает инструментом, из которого одновременно извлекает звенящие звуки. Все, кроме Марека, раскачиваются из стороны в сторону, всё поет, гудит, звенит. Но громче всего звенит гитара: надо, чтобы она походила и на раскачивающийся маятник часов, и на язык колокола, потому что в песне-то поется:

Бьют часы в Тренчине

печально так —

бим-бам,

бим-бам!..

Когда юные шалопаи снова расселись по местам, оглушенные овацией публики, Марек Габджа в третий раз появился на сцене — на этот раз в роли оратора, чтобы исполнить третий номер программы, «предоставленный слушателям братской Сельскохозяйственной академии». Занавес не поднимали, только сильным сквозняком его вдувало в глубь сцены, Мареку было очень неуютно оказаться лицом к лицу с залом. Хорошо еще, что стоит он тут не с пустыми руками: он захватил с собой отпечатанный экземпляр программы, разрисованный по полям цветами, птичками и сердечками. Он верно почувствовал, что, кроме выпитого вина, именно эта бумажка поможет ему выйти из затруднительного положения.

Прежде всего Марек, взглянув на первый ряд, поклонился начальнице школы, по правую руку которой сидел Углекислый Кальций, по левую — Нониус. Затем, не сочтя целесообразным приветствовать своих однокашников, Марек сразу обратился к девичьим рядам, трижды склонившись перед ними. И только при третьем поклоне ему удалось поймать в самом заднем ряду блеск голубых глаз…

— Глубокоуважаемая пани начальница, уважаемые пани преподавательницы, глубокоуважаемый пан директор, уважаемый профессор, дорогие ученицы высшей школы домоводства, друзья студенты!

Тут оратор позволил себе сделать паузу, чтоб усилить внимание публики. Мареку никогда еще не доводилось выступать с речью со сцены. И кажется ему, что голова у него совсем пустая… и что рука, сжимающая бумажку с цветами, птичками и сердечками, проявляет неодолимую склонность дрожать. Колени ведут себя не лучше. Его спасла мысль, которую он слышал как-то давно уже, что начинающий оратор, выступая перед публикой, должен представить себе, будто зал с его множеством человеческих голов — не более чем огород с капустными кочанами. Марек поднял голову, чтоб не видеть устремленных на него глаз, и заговорил:

— Согласитесь, уважаемые зрители, мне вовсе не просто выступать перед этим собранием, где столько молодых девушек из «хороших семей», где сидят все мои товарищи по курсу, где за мной критическим оком следят наши преподаватели, где меня слушают деликатные уши учительниц! Я хорошенько обдумал все, что скажу вам, но как только очутился здесь, перед вами, мою злосчастную голову, — Марек провел рукой по лбу, — будто громом поразило: все разом вылетело! Боюсь, провалюсь я перед вами… Вот — руки мои дрожат, и колени не повинуются, весь я трепещу, как это может собственными глазами увидеть уважаемая публика! — Тут, ко всеобщему веселью, Марек передернулся всем телом.

Зал хлопал, громко смеясь. А Мареку только и надо было, чтоб его немного подбодрили. Тотчас в голове его прояснились мысли, исчезла скованность, руки и ноги успокоились. Он решил начать с деловой стороны, избавиться от нее, а уж там, может быть, ему придет на ум что-нибудь и повеселее. Хотя в душе у него царил полный разлад, он все же не забывал, что должен произнести речь, «по возможности веселую».

— Учебная экскурсия нашего третьего курса, — начал он уже твердым голосом, — под руководством пана директора Котятко и пана