Красное вино - Франтишек Гечко

После обеда Марек вместе с отцом и маленьким Адамком прошелся по обоим виноградникам, а вернувшись домой, лег на диванчик — ведь он не спал всю ночь; однако и сейчас он не заснул. Встав, он сказал, что хочет заглянуть к товарищам, — но это был лишь предлог. Едва зашло солнце, как Марек с Воловьих Хребтов пробрался на Долгую Пустошь, а там — и на дорогу, что отделяет волчиндольские земли от равнины с блатницкими полями, на которых стеной стояли зреющие хлеба. И тут он столкнулся нос к носу со старым Негреши.

— Никак это ты, малый? — подал ему руку сторож, от старости уже словно покрытый плесенью.

— Я, дядюшка, — иду вот, хочу воздухом подышать, — выкручивался Марек под взглядом моргающих глазок старика.

— Знаю. Двое уже дышат воздухом там, на лавочке под одиннадцатым каштаном. Их счастье, что кот с Оленьих Склонов уехал с преподобным отцом — голоса уловлять. Знаешь поди, что у нас выборы будут?

— Какие двое? — вскинулся Марек; весть о выборах его совсем не заинтересовала.

— Я тебе получше тайничок посоветую: под двадцать первым каштаном! Лавочки там нет, зато вид расчудесный. Частенько сижу там во время обходов. Покурить есть?

Есть. Марек иногда курит. А сегодня у него есть и сигареты и сигара. Отец подарил. Негреши отверг сигарету, а при виде сигары-самокрутки выругался от радости.

— Ах, батьку твоего!.. Откуда у тебя? Ну, знатно покурю теперь… Да, что я хотел сказать… куропаточка-то поджидает тебя!

— Какая куропаточка? — прикинулся Марек дурачком.

— Вот чудак! Думаешь, я не знаю? Да я ж ее от одиннадцатого каштана завернул. Она меня вперед и подослала, чтоб ты не лез, куда не надо. Да уж, сигарку-то я заслужил! Слыхал я, кончил ты ученье свое. Что ж, я твоим отцу с матерью от всей души добра желаю. Большие неприятности ждут их… Ну, что пялишься, сопляк? — плюнул Негреши.

— Дядюшка, — сдался Марек, — пожалуйста, не говорите никому!

— Хо-хо! Как будто без меня все не знают…

Штефан Червик-Негреши двинулся вниз через Долгую Пустошь, а Марек межою прокрался к указанному месту. Сердце его колотилось, как давило, когда им разбивают твердый брус мезги. Тут он услышал пение щегла. Потом кто-то раздвинул изнутри заросли терна. И когда он скользнул в укрытие — Люция подала ему руку.

— Здравствуй, Марек! Поздравляю тебя с дипломом. Ты встретил Негреши?

— Спасибо, Люцийка, встретил. Тут щегол распевал… А я думал, он споет мне песенку под одиннадцатым каштаном. Кто же там-то? Негреши так все изобразил, что я уж подумал — там кто-то с тобой… хотел было вернуться…

— Хорош герой! А я на твоем месте нарочно прибежала бы да отколотила бы обидчика!

— А все-таки, кто там сидит? — настаивал Марек, недовольный тем, что кто-то дерзко занял готовое гнездышко.

— Да ваша Магдушка с нашим Иожком. А ты не знал, что у них любовь?

Марек поморгал. Знать-то он знал, как ему не знать! Только забыл об этом за всеми заботами. Он улыбнулся. И вспыхнули глаза Люции.

— Не рассердишься, если я скажу, что люблю тебя? — спросил Марек.

— Ну-у, только-то! — протянула девушка.

— Очень люблю! — шепнул Марек.

Но Люция все еще недовольно качала головой.

— Скажи об этом еще лучше!

— Я так тебя люблю, что мне трудно жить! — вырвалось у юноши.

— Скажи об этом в три раза лучше! — ненасытно требовала девушка.

— Не умею. Вот выходи за меня замуж, проживем имеете сто лет, и каждый день я буду понемножку говорить тебе об этом…

— Ты сейчас!..

— Сейчас, так сейчас…

Девичьи руки обвились вокруг Марковой шеи.

Негреши был прав. Чудесный вид открывается от двадцать первого каштана. Сквозь редкую завесу дикого хмеля видны отсюда все волчиндольские домики, кроме трех, спрятавшихся за Бараньим Лбом. Но вскоре все они скрываются из виду: быстро темнеет, как всегда на равнине, на небе раскрываются первые звездочки-глазки. Волчиндольскую расселину затопляет мгла. Только скрип колодезных насосов да звяканье ведер говорит о том, что там, внизу, есть жизнь, — то хозяйки берут воду поить коров. Совсем близко мимо двадцать первого каштана прошли Магдаленка с Иожком…

— Думаешь, они поженятся? — спросил Марек, когда они скрылись.

— Конечно!

— А как же татенька? Я о вашем говорю…

— Татенька его выгонят из дому. Ведь нас у них еще восемь душ: трое от маменьки, четверо Ребровых, да один от мачехи…

— Если б они знали про нас…

— Они уже знают.

— Ух! А тебя не выгонят? — испугался Марек.

— Со мной им труднее будет справиться. Боюсь — ничего у татеньки не выйдет. Но если им не удастся Иожка скрутить, они попробуют надо мной командовать.

— А ты? — печально спросил юноша.

— А я уйду с тобой!

— Люция, — нежно проговорил Марек, — отдаст ли мне тебя твой отец, если я, скажем, через три года приду к вам и посватаюсь?

— Нет! — гневно ответила Люция. — Они обоих своих собачищ с цепи спустят… Ты не у отца должен просить — у меня самой!

— Меня забирают в солдаты. Ты кончишь школу домоводства и вернешься домой. Найдут для тебя богатого жениха, заставят выйти за него. Ты не сердись, но мне страшно подумать о будущем. У нас дома всех оно пугает… Так уж мы и выросли: вечно боишься, что будет неурожай, или болезнь, или долги… Мы не можем сказать, что будет завтра: быть может, голод или продажа с молотка… А вы богаты. Вернее всего, когда я вернусь со службы и не получу работы, придется мне наниматься в батраки к вам… — горько говорил Марек.

— Ох, это бы еще ничего, — отстранилась от него Люция. — Был бы по крайней мере у меня на глазах. Ты забываешь о другом: наш татенька не возьмут тебя на работу!

— Почему? — уязвленный, воскликнул Марек. — Мог бы повсюду хвастать, что у него в батраках образованный человек служит.

— Татенька не возьмут тебя, будь ты хоть министром. Они всю вашу семью терпеть не могут. И на тебя злятся. Тебе бы Болебрухом быть, а ты — Габджа, вот за что! А Иожку нашему тебя в пример ставят. При мне тебя ругают, при нем — хвалят. Татенька не верили, что ты окончишь академию, без денег-то! А ты хочешь в батраки к ним наняться. Эх, совсем ты их не знаешь!

— Знаю, — гневно возразил Марек, — и нам легче бы жилось, кабы не твой татенька. Сколько он нам горя причинил… И маменька здоровее были бы…

Люция вскочила, так дернула Марека за волосы, что тот вскрикнул.

— Наша тоже могли бы еще жить, вот что! — крикнула девушка,