Красное вино - Франтишек Гечко

мог бы писать отец Люции своему сыну. Люция упрекала Марека в трусости, потому что «вовсе не обязательно было отказываться от офицерской карьеры из-за мелких придирок начальства». Еще она писала, что незачем было Мареку выбирать себе наказание как раз на время рождественских и новогодних отпусков. Но раз уж так случилось, она должна будет хорошенько подумать, потому что никто не вправе требовать, чтоб она выходила замуж за человека, который вечно будет сидеть под арестом. Заканчивала Люция тем, что больше всего ее бесит то обстоятельство, что она никак не может влюбиться в другого…

Марек взвесил оба письма на ладонях. Оба одинаково тяжелы: одно полно печали, другое — гнева. А в основе каждого — любовь. Пошел к Афродите — пусть она решит, которое письмо ценнее. Подсел к ней на кормушку, прочитал первым мамино. Видавшая виды старая кобыла сначала просто смотрела, потом обнюхала карманы Марека и принялась грызть пуговицы его мундира. Марек взял ее голову под мышку и продолжал читать. Афродита потерлась лбом о его бок, а под конец, когда солдат стал почесывать ее между ушами, замерла слушая. Письмо Люции Марек предполагал сначала прочитать Клеопатре, но, сообразив, что та по молодости лет вряд ли что поймет, снова обратился к Афродите. Косматая кобылка схватила бумагу и сжевала ее всю без остатка.

Во второй половине января Марек по распоряжению ветеринара вывел Клеопатру на прогулку. Она еще слегка прихрамывала, но просто так, для вида, приличия ради. К концу января она настолько окрепла, что так и рвалась гулять. И никак ее не сдержишь — не хочет идти шагом, просится на рысь! Марек, который после месячного затворничества немного закис и округлился, с удовольствием пробежался рядом с кобылой по мягкой стерне за эскадронными конюшнями. После сретенья ветеринар приказал оседлывать Клеопатру, а еще через неделю позволил вскочить в седло капитану: сам ветеринар был слишком тяжел, а Мареку он не доверял.

Генерал явился на пороге новой весны. А весна в том краю имеет привычку налетать уже в середине февраля, высылая впереди себя десяток необычайно теплых дней, когда человеку улыбается все, на что он ни взглянет. Вот и генерал: в конюшню вошел хмурый, но тотчас широко открыл глаза при виде Клеопатры, которая заржала и стала рыть землю копытом, услышав голос хозяина. Подбежал Марек с рапортом, но командир бригады не видел никого, кроме своей лошади. Он хлопал ее по спине, поглаживал, разговаривал с ней, как с возлюбленной. Руками в белых перчатках провел по спине, по бокам кобылы, посмотрел на ладони, улыбнулся, — на этот раз уже Мареку.

— Конюх! — сказал он. — Оседлайте мне коня!

— Есть, пан генерал!

Марек бросился в конюшню и в мгновение ока вернулся, неся в одной руке генеральское седло, в другой — генеральскую уздечку. Ремешки все вычищены, бляхи надраены. Довольный генерал только мурлыкал. Ловкие движения солдата приводили его в какое-то даже смущение, он готов был окликнуть его, чтоб тот не спешил так, но промолчал: не к чему было придраться.

— Выведите коня на манеж и пробегитесь с ним по кругу!

Марек, выводя Клеопатру из конюшни и чувствуя на себе взгляды генерала, капитана и ветеринара, отыскивал в памяти наиболее красивые приемы выводки лошадей, какие он только видел. И едва раздалась команда, он побежал, полный решимости выдержать темп, хотя бы ему пришлось поломать себе ноги. Но Клеопатра, как бы стремясь показать хозяину все свои лошадиные добродетели, пошла великолепной рысью. Не надо было ни дергать узду, ни придерживать — лошадь шла плавным, царственным аллюром. Недаром в жилах ее текла арабская кровь!

— Хорошо, отлично, конюх! — воскликнул генерал; и Марек понял, что ему захотелось прокатиться на лошадке.

Генерал действительно поднялся в седло, сделал два круга рысью, потом пустил Клеопатру галопом. Он был так доволен, что, спешившись, похлопал не только кобылу, но и конюха, которому снова передал лошадь. Да, конь был что надо! Не успел генерал в сопровождений капитана и ветеринара вернуться в конюшню, как кобыла была уже расседлана, и Марек вытирал ее пучками соломы.

— Полная удача! — похвалил генерал ветеринара. — Моя любимая Клеопатра будто заново родилась.

— Я опасался, пан генерал, что после сухого воспаления в копыте может начаться нагноение. Но вот этот конюх настолько добросовестно ухаживал за лошадью, что процесс выздоровления ускорился, вопреки моим ожиданиям. Конюх по восьми, а то и по десяти раз в сутки менял компрессы вместо предписанных шести раз. Клеопатре просто повезло, что командование эскадрона назначило к ней конюхом именно этого солдата, который…

— Ваша гражданская профессия, рядовой? — перебил генерал поток ветеринаровой речи и окинул Марека чуть ли не любовным взором.

— У меня еще нет никакой, пан генерал, — вытянулся тот. — Я только что окончил Сельскохозяйственную академию в Восточном Городе.

— Чт-то я слышу! Пан капитан… что же вы делаете?! — изумленно и укоризненно проговорил генерал. — Ведь этому человеку полагается быть в офицерском училище!

Последние слова генерала звучали гневно.

— Его оттуда вернули, пан генерал, — оправдывался капитан.

— Значит, вы должны были тут же отправить его в полковую школу унтер-офицеров! — сердито возразил генерал и обратился к Мареку: — Почему вы вылетели из Пардубиц? Что вам не давалось — верховая езда или Мольтке?

— И езда и Мольтке шли у меня хорошо, пан генерал. После предварительных испытаний я занял на конкурсе хорошее место. Но у меня не было денег на парадную форму. Я придерживался мнения, что курсанту вполне достаточно иметь ту одежду, которую он получил от государства даром, и нечего гоняться за трехтысячной парадной…

— И это ваше мнение не встретило там сочувствия?

— Парадные мундиры одержали верх. Их там теперь ровно пятьдесят, пан генерал.

— Да, к сожалению, — вздохнул генерал. — Курите?

Он предложил Мареку египетские сигареты в простом кожаном портсигаре. Марек взял одну.

— Берите все — на память. И знаете что, — генерал улыбнулся, — я исполню одно ваше желание, только разумное! — похлопал он Марека по плечу.

Марек задумался, потирая лоб. Что же такое попросить? Ни одно разумное желание не приходило ему в голову. Опустив глаза, он заметил свои заплатанные сапоги — это была его единственная пара. На носках сквозь дырки выглядывали портянки…

— Тогда я попрошу пару крепких сапог сорок пятого размера, пан генерал. А то у меня только эти и, как видите, они каши просят.

Генерал наклонился, чтоб получше разглядеть. Кивнул. Затем покачал головой. Выпрямившись, он впился глазами в капитана, но не сказал ему пока ни слова: он еще не кончил разговор с солдатом.

— Когда вы в последний раз видели свою матушку? — спросил он как бы мимоходом, прощаясь.

— Еще