Красное вино - Франтишек Гечко

управляющий фирмой… Оба трудились на совесть, снимая мерки с будущих офицеров. А Марек Габджа переживал горькие минуты, причем совершенно напрасно, потому что он прекрасно знал, что парадной формы у него не будет. Чтобы несколько рассеяться, он принялся изучать шапирографный прейскурант: когда ты расстроен, хорошо что-нибудь почитать, хотя бы перечень цен.

После двухчасовой работы было окончательно установлено, что первый взвод, населяющий огромную спальню, где стоит сорок одна солдатская койка, заказал тринадцать «полных парадных кавалерийских комплектов» (что приятно удивило фельдфебеля, ибо в прошлом году таких щеголей набралось лишь восемь человек), двадцать одну «парадную форму для спешенного офицера» (фельдфебель, правда, смеясь, назвал это «ужасной изменой драгунской чести») и шесть наборов «необходимых частей формы» (что уже вовсе не нуждается в комментариях, так как прошлогодний контингент пожелал иметь восемнадцать таких наборов). Однако, если сложить тринадцать, двадцать один и шесть, получится сорок, а в списке числится одним курсантом больше.

— Стало быть, кто-то думает, что может обойтись даже без «необходимых частей»? — удивился фельдфебель.

— Это я так думаю, пан фельдфебель! — щелкнул каблуками Марек настолько стремительно, что фельдфебель вздрогнул.

— Прекрасно, курсант, — резко сказал фельдфебель, — но пока я здесь, никто из будущих чехословацких офицеров не должен и не будет выходить за пределы казармы, а тем более появляться в обществе как оборванец. Почему вы не заказали парадный костюм?

— Потому что у меня нет денег, пан фельдфебель.

— Нет денег! — насмешливо передразнил фельдфебель, подчеркивая словацкую мягкость в произношении Марека. — Если родители в состоянии были дать вам образование — а это поди обошлось в добрых пару тысчонок, — то уж во всяком случае они наскребут для вас несчастных восемьсот крон, чтоб вы оделись по-человечески.

— Как бы ни старались мои родители, — твердо ответил Марек, — им не «наскрести» больше восьмидесяти крон, а за эти деньги костюма не закажешь. Я и просить-то у них не стану. Зато если б у меня оказался один из этих тринадцати «полных парадных комплектов», которые сегодня заказали мои товарищи, — тут Марек помахал прейскурантом, — то я его тотчас продал бы, а деньги отправил родителям. Известно ли вам, пан фельдфебель, какой это капитал? Да это цена всего урожая двух ютров наших первоклассных виноградников, цена тридцати двух гектолитров натурального вина! Это труд всей моей семьи за целый год! — уже кричал Марек.

— Что вы на меня орете, — отбивался фельдфебель. — Как будто я виноват, что ваши родители живут так убого!

Марек вскипел. Страшный гнев охватил его. Хотел было смолчать, да не смог — слова сами рвались с языка.

— Вообще, с какой стати я должен заказывать форму? — еще сдерживаясь, заговорил он. — Разве существует предписание, по которому я обязан ее покупать? Меня призвали, я явился к своей части, и эскадрон направил меня сюда. Я служу в армии республики, выполняю свой долг. Я здесь вовсе не для того, чтоб шаркать по паркетам да блистать в обществе. Я и мои товарищи собрались здесь, чтоб готовиться на тот случай, если понадобится оборонять родину. Республика вовсе не требует, чтоб у меня был парадный костюм.

— Что вы плетете! Да я вас под арест посажу! — взревел фельдфебель.

— Ничего я не плету. Вот вы сказали, что, пока вы тут, никто из будущих офицеров не должен появляться вне казармы как оборванец. А я на вашем месте запретил бы все эти парадные формы! Наше училище воспитывает боевых офицеров, — такое по крайней мере складывается впечатление, — а не расфуфыренных барышень.

— Молчать! Это что еще такое! Завтра же к «рапорту»!

И фельдфебель кинулся к двери. За ним поспешно убрались владелец портняжной мастерской и управляющий фирмой «Сапоги».

Никуда Марека не вызывали, зато тринадцать курсантов аннулировали свои заказы. Взвод разделился: за формы и против них. Брожение перекинулось и на второй и на третий взводы. Возник слух, что фельдфебель замешан во всем этом деле, посредничая за соответствующий процент. Но всякое шушуканье разом прекратилось, едва разнеслась весть, что министерство национальной обороны по «деловым соображениям» устанавливает для офицерского кавалерийского училища контингент курсантов в пятьдесят человек!

Курсантов будто громом поразило. Никому не хотелось возвращаться в свои части не солоно хлебавши. Каждый еще хорошо помнил своего фельдфебеля Гоужвичку, своего сержанта Лопатовича, и встречаться с ними, так и не получив офицерских погонов, никому было не интересно. Поэтому училище из кожи вон лезло — и на строевых занятиях, и на ипподроме, и на лекциях по теории, в отношении дисциплины и выправки. Курсантов было сто двадцать человек, оставят же только пятьдесят! Неважное соотношение: семерых из дюжины отчислят.

Первыми распростились с училищем те, кто пожелал уйти добровольно: восемнадцать человек попросились в пехоту. Они уехали через неделю. Осталось отчислить еще пятьдесят двух курсантов. Шестерых забраковала комиссия на строевых занятиях; тридцать пять человек не сдали зачетов по верховой езде. Их отправили обратно в полки. Надо было найти еще одиннадцать жертв. Семерых отсеяли на предварительных испытаниях преподаватели различных дисциплин, еще троих выбил из седла фельдфебель, послав их к «рапорту» за «нарушение субординации». Оставался один лишний курсант, и им оказался Марек Габджа. Увидев, что, кроме него, все оставшиеся наведываются то в портняжную мастерскую, то в фирму «Сапоги» на примерку, он сам подал ходатайство об отчислении. Сначала у него ничего не вышло — он был на слишком хорошем счету у начальства. Тогда он сообразил, что надо начать с другого конца. И он как-то заметил вслух, что из училища ушло столько же способных ребят, сколько осталось в нем дураков и лентяев.

— А главное, — заявил Марек во всеуслышание, поспорив в столовой с самым глупым из курсантов, агрономом по гражданской специальности, — главное, что все, кто остался, приобрели «полный парадный комплект» стоимостью в три тысячи сто пятьдесят крон каждый, от каковой суммы десять процентов составляют триста пятнадцать крон пятьдесят геллеров с курсанта.

Именно эти кощунственные слова, «несовместимые с положением будущего офицера кавалерии», и привели к тому, что после соответствующих мытарств по канцеляриям начальников Марек Габджа был отправлен из Пардубиц в Дунайский Город — «по сокращению контингента училища», как «недостаточно дисциплинированный курсант».

До пятого бастиона, где располагался 2-й отдельный эскадрон Новоградского кавалерийского полка, Габджа добрался после полудня. На улице сильно подмораживало и сыпал мелкий снежок, — до рождества оставалась неделя. Навьюченный, как верблюд, Марек остановился перед дверью в помещение четвертого взвода, который он покинул два с половиной месяца назад; из-за двери доносились голоса Гоужвички и Лопатовича, вбивающих в головы новобранцев прописные истины о солдатских добродетелях и обязанностях. Лопатович прочитывал вслух параграф воинского