Красное вино - Франтишек Гечко

по меньшей мере три раза записать и перенумеровать еще до того, как ее примут к исполнению, и минимум трижды зарегистрировать и записать содержание уже после того, как с бумажкой что-нибудь сделают. Иной раз Иожович битый час ломает себе голову, прежде чем понять, что бумажонка, обозначенная «H-VIII-13… отс. 7… доп. б/1» вовсе и не подлежит его компетенции, потому что она — «моб.», «секр.», а то и вовсе «сов. секр.». Обрадовавшись, что избавился хоть от одной бумажки, Иожович кладет ее на стол фельдфебелям, а те, придя на следующее утро, сначала долго рассматривают ее, передают друг другу, потом швыряют обратно Иожовичу со словами: «Брось в клозет!» — что означает сокращенно «a/a».

Марек переписывает то, что ему велели, напечатанное отдает Иожовичу, чтоб тот зарегистрировал и передал дальше, — то есть, пардон, чтоб он вложил в фельдфебельскую папку для завтрашней подписи. После этого Марек принимается за ежедневный приказ по полку. Печатает он его на тонкой бумаге фиолетовой лентой, строго придерживаясь уже одобренных пунктов и ужасающе перекрученных фраз, взятых из других приказов, — например, из приказов по бригаде или по дивизии. Марек старается располагать пункты приказа в следующей последовательности: офицеры — рядовой состав — кони — материальная часть. Но это не всегда ему удается. Если случается, что о лошадях говорится перед пунктом об офицерах, то это еще сходит с рук благополучно. Но упаси боже упомянуть сначала о рядовых, а потом уже об офицерах! Тогда капитан приказывает разослать поправку, начинающуюся словами: «При всей нашей бдительности… вкралась…»

Впрочем, все шло гладко. Приказ по полку изготовлялся так: открывался расшатанный ящик шапирографа и долго отыскивалось на ленте место, где более или менее сохранился желатиновый слой. С помощью воды, глицерина и губки лента доводилась до такого состояния, что могла воспринять фиолетовое слово, как огородная грядка шпинатное семя. Тут-то и начиналось главное, тут-то и сказывалось, каков ты печатник, черт возьми! Слово, перенесенное на слой желатина, держится не долее десяти минут. За это время Габджа и Иожович должны успеть пропустить через шапирограф по меньшей мере двадцать пять экземпляров приказа!

Не думайте, однако, что приказ по полку есть дело рук только этих двух людей, что Габджа сочиняет и печатает его на машинке, а Иожович размножает. Нет, этого мало: еще и Дите распределяет, куда сколько следует разослать, а Харбула разносит приказ.

После всего этого в полковой канцелярии наступает время, когда можно и дружески поболтать.

Так проходят дни, недели, месяцы. Буднично и однообразно. Некоторое оживление внесло производство Дите в ефрейторы, а Иожовича в сержанты. В остальном ни очередные осенние маневры не нарушали монотонности полковых будней, ни то, что в октябре спала жара, а в ноябре клопы забились в свои гнезда. Под воздействием последних обстоятельств писари увеличили производительность своего труда. Работа в их руках так и кипела. Чтоб не сидеть зря, Иожович занялся делами с грифом «секр.» и «сов. секр.», а Марек, чтоб не бездельничать за машинкой, стал печатать отчеты с грифом «моб.». Но об этом ни гугу! Габджа так натренировал свои пальцы, что однажды сам подполковник явился диктовать ему с часами в руках, желая убедиться, что «сержант Габджа действительно пишет быстро и притом грамотно». Это навело подполковника на мысль сделаться писателем и надиктовать прямо на машинку редкостному писарю брошюру — «исключительно нужную и популярную», под названием «Уход за верховым конем». Каждый день подполковник диктовал по утрам у себя в кабинете. За две недели он выложил все, что имел за душой, и сказал Мареку, что очень рад, завершив свой труд; что без него, Марека, он бы и браться не стал, что он прощает Мареку даже те выражения, которыми тот по собственной инициативе заменил слова подполковника, поскольку действительно учебник «Наш официальный чешский язык» не допускает, оказывается, «выражений, употребленных мною». Потом подполковник положил перед писарем сто крон и сказал:

— Благодарю вас, пан старший сержант!

— Просто сержант, пан подполковник, — поправил писарь.

— Были просто сержант. С нынешнего дня вы старший сержант. И включите это в сегодняшний приказ по полку! Чтоб было черным по белому!..

Такой сюрприз следовало отпраздновать, хотя бы денег и на соль не хватало. Сезон был, правда, не очень подходящий — на дворе стоял ноябрь; однако все устроили как надо. Иожович купил вина на всю сотню, Дите достал где-то скрипку и договорился с гармонистом, а Харбула созвал гостей, главным образом писарей и ординарцев хозчасти и запасной роты. Отметить повышение Марека собралось всего двенадцать глоток. Бутылок с вином было столько же, — в Новых Градах вино дешевое, к тому же Иожович купил его прямо у виноградаря. Заплакала скрипка, залилась гармонь… Когда выпита была ровно половина, компания попыталась соединить приятное с полезным, что выразилось в распевании таких популярных песенок, как «Постой, балбес-штафирка!» или «Скоро двинемся домой». Затем предпочтение было отдано отбивным, которые притащил главный повар, собственно, именно ради этого и приглашенный.

У самого «именинника», у Марека Габджи, настроение было, однако, не из лучших. Жаловаться ему как будто не на что, и он радовался, что с ним его приятели, что он может поить их вином, — и все же не мог он веселиться вместе со всеми. Поэтому он молчал, склонив голову, когда ребята вдруг затянули новую песню, — правда, запрещенную, но… пусть их!

Мне еды немало

мама в полк прислала,

чтобы мне не голодать.

Взводному — печенье,

ротному — варенье, —

все как есть пришлось отдать.

Писарь взял пампушки,

капитан — ватрушки,

а ребята — ветчину.

Ящик мне отдали, —

ящик не сожрали,

непонятно почему,

       та-ра-ра…

Где ты, моя мама?..

В дальней стороне,

где-то за горами,

помнит обо мне…

— Черт возьми, да здесь поют чудесную песенку! — с грохотом распахнул дверь и вошел… сам подполковник.

Песня замерла, в последний раз пискнула скрипка, взвизгнула гармонь. Писари и ординарцы вскочили, вытянулись смирно. Марек Габджа доложил:

— Прошу прощения, пан подполковник! Мое производство настолько вывело меня из равновесия, что вся ваша сотня утонула в вине.

— Так ведь я затем и пришел, друг мой!

Марек налил своему полковому командиру вина, Иожович подал ему стакан. Подполковник велел всем сесть, чокнуться с ним и продолжать песню.

— Ту самую, ребята, что вы пели. Начало у нее, правда, дурацкое, еще со времен Австро-Венгрии, зато припев, господа, — припев замечательный: о матушке!

Подполковник явно только что расстался с веселым обществом, которое, без сомнения, тоже что-нибудь отмечало в зеркальном зале новоградского ресторана. Писари и ординарцы,