Красное вино - Франтишек Гечко

Урбан только вздохнул, забарабанил пальцами по дну бочки, возле которой сидел.

— Нет, не только тот, на которого ты думаешь, — не один Большой Сильвестр. Хищник он, это мы все знаем. Но если он станет хозяином габджовских виноградников и дома, то отпихнет от добычи Иноцента Громпутну, — тогда тот купит Воловьи Хребты на денежки Серафины и натянет нос самому священнику, у которого глаза разгорелись на Волчьи Куты. Есть у него уже поместье в Блатнице, досталось ему после реформы восемнадцатого года[83], так вот теперь захотелось преподобному отцу свой виноградник иметь и летнюю дачку в Волчиндоле. Да… Слыхал? Он хочет сложить с себя сан. А после — женится!

Урбан покатал желваками, но ничего не сказал.

— Всегда он свиньей был — это ты хотел сказать? Чего ж дивиться… Мошна ему дороже господа бога. Но ты, Урбанко, не бойся… Его место займет кое-кто получше…

Вдовец только трижды рукой махнул.

— Сам капеллан Ян Дамборский!

Габджа вскочил, поднял было стакан, но тут же отставил его, налил гостю.

— За здоровье капеллана! — воскликнул он.

— Если не случится чего такого, о чем я не знаю, то Сильвестр Болебрух никому не позволит выхватить у себя из-под носа габджовское добро. Только проку ему от этого будет мало. Он, вишь, думает сдуру, будто его прожорливые дети, Иожко с Люцийкой, так и забудут, каковы на вкус плоды, что принесла твоя покойница Кристина. Бывают же на свете чудаки — собственных детей не знают! И ты такой чудак, Урбан, не в обиду тебе будь сказано. Не знаешь ты, к примеру, того, что уже всему Волчиндолу известно: те плоды, что родились у тебя от Кристины, сгниют, а не дадутся на съедение никому другому. Хоть бы тут весь мир вверх тормашками перевернулся, а есть их будут только… Сильвестровы волчата!

— Никогда, пока я жив!

— Руки у тебя, Урбан, коротки!

— Удивляюсь я вам: старый вы человек, а говорите такие вещи! Уж не смеетесь ли вы надо мной? Виноват ли я в своих бедах?

Урбан находился в том состоянии, когда вино, разгорячив сперва свою жертву, делает внезапный скачок к отрезвлению — с тем чтоб взять хороший разгон к пьяному безумству.

— Эх, несправедлив ты ко мне, Урбанко! — Негреши погладил вдовца по руке. — Ну разве не вижу я, что делается, не слышу, о чем говорят? Разве не знаю я тропки, по которым бегают Болебруховы и Габджовы дети? Ведь вот и эту трубочку, — он сунул ее Урбану под нос, — купила мне Сильвестрова дочь за то, что я ношу ей письма от твоего сына из Новых Градов! А этот кисет, — и он вытащил совершенно новенький, полный табаку, — мне всего неделю назад подарил сын Большого Сильвестра, чтоб я передал тебе, что твоя Магдаленка все равно будет его женой, хотя бы ты сто раз обещал ее другому…

— Дочь я не продаю! — громко крикнул Урбан.

— Она сама себя продала. Но не бойся, покупатель не заберет ее, пока она нужна тебе. И то сказать — кто же без нее будет тебе стряпать, стирать, подметать? Жениться бы тебе…

— Нет! Оставьте меня в покое…

— И хорошо Жаль, нет у меня детей, — а были бы, никогда б я их не наказал мачехой. Это я про таких больших детей говорю, как у тебя… Слушай, а славное у тебя вино! Никто в этой вонючей дыре не выращивает такой замечательный шилер.

Урбан налил.

— Напьемся как следует! Все равно последнее допиваем, — печально проговорил он. — Что делать, не знаю. Осенью стукнуло двадцать лет, как мы тут с Кристиной поселились. А много ли нажили? Вся ее и моя работа похоронена тут… И не останется после нас ничего — один позор. Будут люди вспоминать: жили, мол, тут какие-то Габджи, да… по миру пошли. А ведь я еще молод! Посмотрите, сторож, на мои руки. Была б работа — работал бы до одури! Вроде и не пил сильно, и лени не поддавался, к тому ж и не очень был глуп… Шел по дороге — на чужие черешни не лазил… честь почитал превыше всего, — и видите, чем все кончилось?.. Продажей с молотка.

— Вот-вот, назло им и выпрямиться бы тебе, Урбан, потому как ты и впрямь не виноват… Коли и есть на тебе вина, то уж не такая, чтоб тебе, скажем, в отчаянье приходить. Вот что я скажу тебе, сынок: я чуть ли не вдвое тебя старше, всякое испытал, повидал, слышал. Волчиндол знаю, как свои башмаки, а может, и того лучше, ведь я под ноги себе не очень-то поглядываю… Но такого, как ты, в этой деревне еще не было, и, богом клянусь, — не скоро второй такой заведется! Пришел я сюда в семидесятом году двадцатидвухлетним пареньком, и Барбору свою взял, когда ей шестнадцать минуло. С тех пор поди десятков шесть проскрипело или вроде того, — нешто упомнишь… И уж коли я, такой старый пень, что скажу, — то не верить этому, Урбанко, — свинство. Без тебя эти виноградные склоны никогда так не родили бы, как родили они за те двадцать лет, что ты тут. Будто коня хлыстом вытянул — так и рванулись вперед! Без тех «американцев», что ты привил, без тех благородных лоз и фруктов, что ты повыписывал леший знает откуда, — без всей твоей работы… да нет, я не хвалю тебя… а без разума твоего, без твоего сердца, что закопал ты в эту желтую глину, — был бы тут теперь бесплодный овраг…

— Ах, сторож, сторож, хороший вы человек, но… — покраснел, смутился Урбан: как ни тяжело у него на душе, а похвала все же доходит до сердца.

— Я еще не все сказал, Урбан. Сейчас назову тебе в глаза и вину твою, — старик похлопал вдовца по плечу. — А вина твоя в том, что взял ты жену, которая любила тебя больше, чем это нужно для мужика…

— Разве это вина? — поразился Урбан.

— Страшная! — сплюнул Негреши. — Сколько помню, ни разу она с тобой не поругалась, не сделала тебе наперекор, ни разу скалкой не съездила, носа в твои дела не совала, денег твоих не считала. Умела она только любить тебя, да детей тебе рожать, да работать, как, прости меня, скотина бессловесная. Другая на ее месте, Урбанко, уж показала бы тебе, как судиться со всяким дерьмом, при другой не посмел бы ты сделаться старостой — за что тебе же потом по загорбку наложили, не посмел бы ты и в кооперативные дела ввязываться, чтоб всадить в них, по правде говоря, все