Красное вино - Франтишек Гечко

Едва отзвонив, — а проделал он это очень торопливо, — Негреши направил свои стопы к домику с красно-голубой каймой. Страшно хотелось ему выгнать на работу нерадивого виноградаря.

Урбан Габджа проснулся очень рано, когда дети еще спали, — они поднимались в шесть часов; взяв ножницы, он постоял на дворе, не зная, с какого виноградника начинать — с Волчьих Кутов или с Воловьих Хребтов. Пока он раздумывал, в сарае заблеяла коза. Урбану вдруг стало жаль животину. Долгие недели он и не смотрел на нее, а ведь молока она давала почти два литра…

— Голодная поди, бедняга, — пробормотал Урбан и, сняв с гвоздя мешок, полез на сеновал — взять немного сена… чтоб Магдаленке не лазить… Урбан и дочку пожалел. И так на ее плечи переложил все хозяйство…

Натолкал в мешок сушеной лебеды. Стоило приняться за работу, как и жизнь милее стала и будто светлее сделалось кругом. Урбану захотелось скорее взяться за обрезку лоз. За неделю покончит с этим и до пятнадцатого, на которое назначен был аукцион, успеет даже кое-где перекопать. Ничего, как-нибудь все образуется…

Бодрое настроение, охватившее Урбана, было ему так дорого, что он не отдал бы его ни за что на свете. Только никак не мог Урбан взять в толк: отчего столь внезапно умер сторож? Пьян-то был, это верно, но не настолько, чтоб помереть.

Ступив на верхнюю ступеньку лестницы, приставленной к сеновалу, Урбан окаменел от ужаса: под лестницей стоял покойник!

— Давай, Урбанко, на работу пора! — крикнул он ему.

Урбан Габджа упал с лестницы — и больше не поднялся.

Марек получил телеграмму за шесть дней до окончания срока службы. Ему разрешили распроститься с армией сейчас же, с тем, чтобы после похорон уже не возвращаться в Новые Грады.

Похороны — жестокая штука. Особенно когда одни следуют за другими. Чем больше людей провожает покойника, тем тяжелее. Адамка, которому еще и девяти лет не минуло, пришлось чуть ли не на руках нести. Он совсем ослеп и ослаб от плача. Толпе, валившей за гробом и растекавшейся ручейками по кладбищенским дорожкам, было на что посмотреть и что послушать. Очень уж чувствительна она, толпа зеленомисских прихожан. Впрочем, слезы ничего не стоят. И жалость не имеет цены.

Когда возвращались с погоста, к сиротам подошла Люция. Ничего не сказав, крепко пожала им руки.

— Ну вот, нас теперь трое осталось, — скорбно проговорил Марек.

— Считай и меня! — блеснула слезами Люция.

Сирот ожидало еще одно мучительное испытание — поминки. В домике с красно-голубой каймой сошлась родня. Не вся — лишь та, что победнее. На кладбище-то и богатые явились, но зайти сюда сочли излишним. Тем более что, кроме вина, в доме нашелся только хлеб с заплесневелым сыром. Но довольно было и вина: вскоре гости уже с трудом удерживались от веселья. У того, кто выдумал поминки, явно не хватало в голове…

Адамка невозможно было отыскать. Магдаленка совсем уже с ног сбилась, когда наконец нашла его в сарае. В углу лежала козочка, моргая своими мудрыми глазами и пережевывая корм, а рядом, свернувшись клубочком, спал мальчик. Как козленочек…

АУКЦИОН

Беднякам и после смерти худо: черт накладывает лапу даже на то, что после них осталось. Стоит какому-нибудь неудачнику споткнуться или вовсе свалиться с ног, как за ним уже крадутся хищники, готовые растерзать его. Мудрость, с помощью которой богачи возводят свои палаты, очень проста, — ее может усвоить всякий дурак, если только совесть у него достаточно гибкая, а в желудке хватает едких соков и кислот, чтобы все переварить. Мудрость эта заключается в том, что сначала соответствующие физические или юридические лица сталкивают своего злополучного ближнего в пропасть, а потом уже обирают его, — или, наоборот, обирают его еще до того, как отправить к праотцам. Какой способ предпочесть — зависит уж от натуры, от характера и личных вкусов данного хищника.

Прежде чем взять в руки ножницы и приняться за обрезку лозы, Марек Габджа попытался если уж не предотвратить, то хотя бы смягчить катастрофу, грозившую несчастным сиротам Урбана Габджи и жены его Кристины, урожденной Святой. Послушав совета старосты Венделина Бабинского, Филипа Райчины и Франчиша Сливницкого, Марек решил посетить директора Крестьянского банка. В кабинет Марек вошел без доклада, чтоб директор не мог увильнуть от разговора. Сначала директор завел знакомую песню о том, что ему-де некогда, но, услышав фамилию посетителя, слегка смутился и разрешил Мареку рассказать, с чем он пожаловал. Директор даже сел за стол и Мареку предложил мягкое кресло. На первый взгляд могло показаться, что у этого человека есть сердце; если это было не так, то он оказался настолько хитрым, что Марек сам чуть не пожалел его: директор сетовал, что ничего не может поделать, у него связаны руки, он так мал перед лицом правления, перед центральным правлением в Западном Городе, перед строгим ревизором банковского кооператива… Директор пожимал плечами, закатывал глаза, потирал руки — и поглядывал на часы.

— Зайдите к нашему юристу, пан Габджа! Все от него зависит. Лично я вам глубоко сочувствую и от души желаю успеха у нашего юридического представителя. Но я ничем не могу помочь…

Директор встал, полагая, что избавился от посетителя. Он радовался в душе, что дело обошлось без шума, — он привык и не к таким разговорам с клиентами, имеющими тяжбу с банком. Однако Марек не двинулся с места. Не вставая, он устремил на директора испытующий взгляд, губы его насмешливо скривились. Это всегда бывает чрезвычайно неприятно для директоров банков. Им легче вынести слезы клиента, они готовы даже предпочесть брань. Но им становится не по себе, когда они оказываются лицом к лицу с людьми, которые видят их насквозь и презирают их.

— Ваши слова о сочувствии, пан директор, нисколько меня не трогают, потому что никакого сочувствия вы ко мне не испытываете! — сказал Марек твердо, но вежливо. Будто песок попал в глаза директору; он заморгал, снова уселся в кресло. — С теми же самыми словами, что я от вас сейчас услышал, вы по меньшей мере тридцать раз выпроваживали моего покойного отца. Я знаю все, что вы мне скажете. И знаю, что скажет мне ваш юрист. Мне и ходить к нему незачем. Он пошлет меня снова к вам, как посылал раз тридцать моего отца…

— Слушайте, пан Габджа… — попытался директор приостановить поток суровых и правдивых слов.

— Я