Красное вино - Франтишек Гечко

Бабушку Марек нашел в скверном настроении. Она стояла над котлом с пареной картошкой, разминала ее мялкой — готовила корм для свиней, а сама ругала работника, зачем рано вернулся с поля, мог бы еще бороновать! Увидев внука, старуха крикнула полусердито:

— Тебя тут только не хватало!

Она протянула ему для поцелуя мокрую руку и тотчас велела помочь работнику нарезать сечку.

— Потом и поговорим, сейчас мне некогда! — И она выдворила внука из кухни.

Бабушка была уже стара, она совсем сморщилась, но не заметно было, чтоб силы оставили ее. Она сохранила все свои прежние привычки. Даже старость не в силах была изменить ее: по-прежнему Вероника полна злобы, без конца ругается, по-прежнему она верна той песенке, какую пела и двадцать лет назад, когда Марек еще лужицы пускал на полу нижней горницы. Быть может, только это и помогло ей сохранить назначенную ей в управление половину земли в том же состоянии, в каком ее оставил дед, и дом — в таком виде, что в нем еще можно жить, хотя на всем имуществе камнем лежат невыплаченные налоги; этот долг вместе с текущими налогами на землю в один прекрасный день — и, видимо, довольно скоро — поглотит все имущество без остатка…

Ужин себе и Мареку бабка принесла в верхнюю горницу. Там стоял неприятный запах — воздух горницы был пропитан чем-то таким, что шибает в нос, когда входишь в чулан или в курятник. И нет ничего удивительного, потому что Вероника Габджова пользуется верхней горницей не только как спальней, но и как складом для всех своих ценностей — от крынок с прогорклым салом до корзин, в которых сидят на яйцах гусыни.

— Тесновато тут у меня, — сказала внуку Вероника.

Действительно, вся площадь пола была использована весьма основательно. Надо было двигаться очень осторожно, чтоб не задеть чего-нибудь такого, что может разбиться, рассыпаться, разлиться или перевернуться.

— Садись и ешь! — приказала бабушка.

Она сама стала есть и, хлебая фасолевый суп, не переставая говорила:

— Меня бы давно обобрали до нитки, коли б я не спала на всем этом добре, — она показала глазами на стоящие и лежащие вокруг предметы. — Люди стали отчаянные воры: тянут все, что не прибито гвоздями… А что, в других местах тоже так воруют?

— Нет, бабушка, не так, — ответил Марек. — В школе я читал, будто есть такая страна, где люди даже не запирают домов. Сами в поле уходят, двери открытыми оставляют…

— Ц-ц-ц! Пожили бы в Зеленой Мисе, вмиг по миру пошли бы! Работник у меня как раз из такой семейки — месяц с неба сорвал бы, если б тот из сала был сделан… Зато на работу лют, шалопай, — люблю за это. Он у меня уже пятый год. — Старуха посмотрела на юношу. — А трудно тебе, Марек, верно? Я знала, что у вас так и выйдет. Прости боже обоим их грехи и оборони меня радоваться их несчастью, но… надо было им оставаться здесь! Не послушались — и наказал их господь бог…

Вероника вытерла сухие глаза, которым вовсе не хотелось плакать.

— Но я тут ни при чем, бабушка. А они довольно намучились, — попробовал внук смягчить свою бабку, но напрасно.

— И вас на бобах оставили! Слыхала я — с молотка пускают вас… Ну и не жалко. А детей, пожалуй, сюда приведи. Пусть работают у меня. Хоть сыты будут. Ты найди себе службу какую… Вряд ли захочешь крестьянствовать, коли в школах обучался.

— Почему не захочу?! — воскликнул внук; и бабка окинула его долгим, пытливым взглядом, будто решая — простить ему вину сейчас или по-прежнему пребывать в гневе на него.

— Это ты так говоришь, а пусти тебя в дом — и придется мне с сумой пойти… Я у тебя ничего не отнимаю, парень: как твой дед распорядился, так и будет, — но до смерти моей не хочу тебя здесь видеть. Это я и ему сказала, когда он прощался…

— Да я ведь и не напрашиваюсь, бабушка, — печально возразил Марек.

Горько было у юноши на сердце оттого, что родные его так жадны и мстительны, — других таких днем с огнем во всей Сливницкой округе не сыщешь!

— Тогда зачем же ты пришел? Зачем не остался в той яме, куда тебя мать с отцом затащили, когда ты маленьким был? — вспыхнула было бабка, но осеклась, увидев, что Марек отложил ложку и собрался уходить.

— Что я тебе дала — съешь! У нас тарелки чистыми оставляют! — напомнила бабушка старое правило.

— Желаю вам счастья, бабушка, и живите еще долго, — ответил Марек. — Я сюда больше не приду.

Старуха заморгала.

— Да приходи, отчего же! Возьми такую, чтоб за ней столько же дали, сколько у тебя будет, — потому как долги уплатить придется, — и я уберусь в нижнюю горницу. Но если хочешь сюда ублюдка притащить, как сделал твой умник отец, то пусть он лучше остается там, где он есть, и ты тогда живи себе с богом, где хочешь!

Мареку ничего другого не оставалось, кроме как вернуться в Волчиндол. У него было о чем подумать. Если б с утра за обрезку взялся, успел бы много сделать. А так день прошел впустую…

На следующее утро, едва рассвело, наточил Марек ножницы и, не ожидая, когда проснется Магдаленка и приготовит завтрак, поднялся на виноградник на Волчьих Кутах, принялся за дело. Сначала резал неохотно — трудно было начинать работу, плоды которой достанутся другому. Но вот он прошел первый ряд — и унылые мысли отступили куда-то. Марек работал теперь потому, что труд доставлял ему удовольствие. Работал ради самой работы, ибо она радостна и веселит сердце работника, убывая под его руками. Марека охватило чувство, какое должен испытывать человек с добрым сердцем, который, идя по дороге, всякий раз нагибается, чтоб отбросить в сторону камень, попавшийся под ноги. Делает он это не потому, что тропинка принадлежит ему или что ему за это заплатят хотя бы добрым словом, — нет, он делает это ради тех людей, что пойдут по тропинке после него, ради того, чтоб они не споткнулись, не ушибли ноги о камни…

К полудню Марек обрезал весь португал на верхушке Волчьих Кутов. Услышав звон колокола, выпрямился, — ибо прореживание виноградника — работа согнутой спины, — огляделся и бурно обрадовался. Вспыхнула у него в голове мысль, что труд ценнее собственности. Припомнились ему годы войны, когда его радовало не то, что виноградник, дом, погреб принадлежали им, — а именно то, что он, Марек мог в них трудиться. И сейчас участок прореженного виноградника радовал его. Утром вершина Волчьих Кутов была еще