Красное вино - Франтишек Гечко

виноградник на Воловьих Хребтах, тоже отдельно, в семь тысяч. Во-вторых, пан коллега, здесь продается неразделенное имущество, так что и совершеннолетние дети умерших должников имеют право участвовать в торгах, ибо эти дети не являются должниками или владельцами подлежащей продаже недвижимости — по крайней мере они не внесены в кадастровую книгу. Будет верхом несправедливости лишать их шанса купить ту землю, на которой трудились их несчастные родители. Это противоречит нравственности…

— Чепуха! — перебил его юрист противной стороны. — Призываю моего коллегу не впутывать чувства в ясные установления закона. Я требую, чтобы недвижимость продавалась совокупно, ибо она составляет одно хозяйственное целое, и тут есть покупатели, собирающиеся приобрести ее именно как единое целое. Далее, я требую, чтобы суд не допускал наследника к участию в аукционе. Со смертью своих родителей он сделался совладельцем, а следовательно — и соответчиком. Но если бы я, допустим, во имя пресловутой нравственности и согласился посмотреть на это сквозь пальцы, то уж никак не в данном случае; я не могу допустить, чтобы участие в торгах принимал именно этот человек, — он показал на Марека, — так как покупатели могут поддаться вредному чувству милосердия, и может легко случиться, что недвижимость останется в руках должника, да еще по цене, ниже исходной! Я прошу суд распорядиться о том, чтобы удалить из помещения наследника Урбана Габджи.

Стон прошел по винодельне. Мужики поднялись. Они охвачены таким негодованием, что достаточно малейшего толчка — и плохо кончится этот аукцион… Все глаза устремились на Марека — как-то он поступит? Виноградари стискивают зубы, с трудом переводят дыхание.

— Ненасытная глотка! — крикнул Райчина.

— От этих дождешься милосердия, как же! — махнул рукой Франчиш Сливницкий.

— Суд принял решение произвести аукцион так, как было здесь предложено, — поднялся судья. — Сначала будет продан дом с виноградником на Волчьих Кутах, исходная цена — тринадцать тысяч пятьсот крон. Затем, если потребуется, будет продан и виноградник на Воловьих Хребтах, исходная цена которого — семь тысяч крон.

— Протестую! — выкрикнул юрист банка. — Протестую против того, что суд готов идти на поводу у безусого юнца, который воображает, будто с помощью всяких притянутых за волосы предложений он спасет имущество, разбазаренное его ловким папашей! Требую удаления Марека Габджи!

— Прошу вас, пан судья, — побледнел Венделин Бабинский, — будьте добры, предупредите адвоката, пусть возьмет тоном ниже, а то… я не поручусь за людей! Отец этого парнишки был человек честный и порядочный…

А волчиндольские мужики с дикими глазами уже подступали к столу… Марек бросился к ним, стал уговаривать как умел: боится он, что сейчас произойдет большая неприятность и испортит все дело.

— Ради бога, люди! Если хотите нам помочь, сядьте! Тут дело вовсе не в ненависти этого пана… юриста. Ему тысячи плачены, чтоб он оскорблял нас! Хозяин тут — судья…

Виноградари уселись, а Марек, обернувшись к судье, печально проговорил:

— Благодарю вас за то, что вы решили продать нас в два приема. Теперь решите еще: можно ли мне остаться здесь? Я не сержусь на пана юриста за то, что он назвал меня безусым юнцом, — мне нетрудно снести это. Зато очень больно задели меня слова, будто мой отец разбазарил имущество. Нет, пан судья, отец мой был порядочный и работящий человек. Как он лишился своего имущества — объяснять не стану. Суд прекрасно это знает, прекрасно знает это и любой волчиндолец. Но лучше всех нас знает это присутствующий здесь юридический представитель Крестьянского банка! Он руководил ликвидацией обанкротившегося кооперативного оптового склада в Сливнице. И он мог бы нам рассказать, как это получилось, что господа помещики и крупные чиновники, сидевшие в правлении, отвертелись от ответа за подписанный ими вексель, и каким образом весь долг пал на шестерых мелких крестьян, среди которых оказался и мой отец. Пан юрист лучше всех знает, кто разбазарил наше имущество! Из-за него шесть лет подряд продавался в пользу банка урожай наших виноградников, из-за него мы потеряли шесть ютров пахотной земли, полученной от деда. Пан юрист — инициатор и этого аукциона. Он мог бы рассказать нам и о том, каким образом принудил он мою матушку, под угрозой суда и продажи отцовской части, записать в качестве гарантии для Крестьянского банка и ее, чистую от долгов, половину… Но все оказалось напрасным. Матушка умерла от горя — из-за этого проклятого долга. Отец, строго говоря, тоже. И вот теперь этот человек спокойно смотрит, как распинают на кресте целую семью… Не сердитесь, пан судья, за то, что я так говорю, — добавил бледный от гнева Марек и скрипнул зубами. — Мой отец искал справедливости. По этому самому делу он по меньшей мере раз тридцать побывал в суде и не менее тридцати раз консультировался у адвокатов. Справедливости он не нашел… Когда у нас на поиски справедливости отправляется бедный человек, он теряет… все. Справедливости ему не видать, но сначала он лишится жизни, а уж после на его имущество набрасываются разные хищники. Тяжелая задача стоит перед вами, пан судья, — вы знаете, что здесь чинится обида честным людям, а помочь им не можете. Вы обязаны продать имущество сирот, отнять у них крышу над головой… Выполняйте же свой долг. Да здравствует справедливость аукционов!

И юноша смерил банковского юриста взглядом, полным отвращения и гадливости.

— Глупости! — взорвался тот, но судья призвал его к порядку.

Судья подумал немного, опустив голову в ладони, потом встал и произнес как раз вовремя, пока не пришел в себя и не начал действовать Волчиндол:

— Суд допускает Марека Габджу к участию в торгах. Если он сам не в состоянии будет участвовать, за него может выступить другое лицо. Прошу покупателей внести залог. Итак, продается недвижимость, состоящая из виноградника и дома с садом на Волчьих Кутах. Исходная цена — тринадцать тысяч пятьсот крон. Залог — минимум десять процентов, то есть тысяча триста пятьдесят крон.

В торг вступили четверо: юрист Крестьянского банка, бывший администратор зеленомисского прихода, Рох Святой и Марек Габджа. Большой Сильвестр и Иноцент Громпутна залога не внесли. Это сбило с толку волчиндольцев. Первые трое внесли по две тысячи — отсюда можно было судить, до какой суммы они думают торговаться. Соответственно этому повел себя и Марек. Он предоставил поле сражения своим соперникам, пока цена не поднялась до пятнадцати тысяч, сам лишь изредка добавлял по сотне, когда судья собирался уже выговорить роковое слово «три!».

Такие темпы Волчиндолу не по вкусу. Он подбадривает юношу выкриками, доводя его до крайнего возбуждения.

— Надбавь! — кричит староста.

— Не бойся! — подхватывает Сливницкий. — Я за тебя поручусь!

— Не уступай Волчьи Куты! — поддает жару Райчина. — А то пустишь в свой дом беглого попишку,