Красное вино - Франтишек Гечко

лохматая, растрепанная, — и вот ряды обрели уже совсем весенний вид! Пусть теперь растут, взбухают почками… Этот клочок земли, который через две недели будет принадлежать другому владельцу, оживился, встрепенулся благодаря его, Марека труду, наполнился теплом и движением. И у Марека легче стало на душе, когда он осознал, что утратить собственность еще не так тяжело, как потерять работу. Собственность мертва, холодна, недвижна. Лишь труд оживляет ее, согревает, приводит в движение. И пока есть работа, на свете можно прожить и без собственности. Куда хуже, когда труженик остается без работы! Вот это настоящее горе. Тогда он не знает, куда девать руки, чем занять мысли и — что делать с жизнью своей, задвинутой в самый тупик…

После Нового года, еще из Новых Градов, Марек разослал штук десять предложений своих услуг. Он изложил все, что счел выгодным для того, чтоб привлечь симпатии своих предполагаемых работодателей. И почти на все свои письма получил ответы. Один за другим вскрывал он конверты со штампами учреждений, школ, крупных землевладельцев — и, находя среди возвращенных документов ответные письма на фирменных бланках и с печатью внизу, всякий раз натыкался на слова: «…удовлетворить не представляется возможности…» А тут, на Волчьих Кутах, без всяких прошений, без документов, работы хоть отбавляй! Да еще какой доброй, славной, радостной работы! Единственное, что омрачает радость, — это то, что мир нынче вывернулся наизнанку: хотят у работника отнять и эту работу! Стало быть, надо торопиться, чтоб закончить обрезку до того, как из рук вырвут ножницы.

На меже Марека поджидал Иноцент Громпутна — он тоже прореживал панчуховские виноградники на груди Волчьих Кутов. Громпутна багров от вина; с тех пор как он стал хозяином панчуховского добра, наглость его удесятерилась.

— Обедать, сосед? — завязал он разговор. — На твоем месте, сынок, не стал бы я из кожи лезть. Обрежешь — а урожай-то не тебе собирать! Удивляюсь: ходил ты в разные школы, неужели ж тебе охота этим вот руки марать? — насмешливо сказал Громпутна.

— А вам что за дело, дядюшка? — отрезал Марек.

«Американец» обиделся.

— Я думал, ты поумней. Вот если б ты выкорчевывать взялся — было бы понятно; а ты делаешь что-то совсем не то… Над тобой, парень, уже весь Волчиндол смеется!

— Плевать я хотел на Волчиндол. Руки Габджей созданы для ножниц, для доброй работы. Никогда еще они не делали дурного дела. Зато у Панчух и у тех, кто им наследует, руки привыкли все рвать и ломать. Ничего другого они и не умеют, разве что совать еще нос не в свои дела. Пока этот виноградник принадлежит Габдже, Габджа его и обрабатывает. Вот когда он будет принадлежать Громпутне — пожалуйста, пусть Громпутна его хоть выкорчевывает…

— Сволочь! — взревел «американец».

Но какой от всего этого прок, если дни бегут безостановочно! Едва Марек проредил оба виноградника, едва перетаскал в сад связки срезанных прутьев и приготовился перекапывать Воловьи Хребты — настал судный день. Из Сливницы прибыли судья, протоколист и два юриста. Общинная винодельня была набита до отказа: никто не работал в тот день, любопытство оказалось сильнее. Марек, задумавший — по совету Венделина Бабинского, Филипа Райчины и Франчиша Сливницкого — спасти хотя бы Воловьи Хребты, основательно подкрепился. Нет, он не напился пьяным, как сделал бы его покойный отец, если б дожил до этого дня, — он только хлебнул для храбрости, чтоб не оробеть в предстоящей схватке.

Пока комиссия усаживалась, Марек внимательно рассматривал публику. Волчиндольские виноградари собрались все — вон они сидят на скамьях, на бочках, и кадках, стоят, опершись о бродильные чаны и отстойники. Кидают на комиссию неприязненные взгляды; на Марека посматривают как можно дружелюбней — за исключением Сильвестра Болебруха и Иноцента Громпутны.

Притрясся из Блатницы бывший священник. Одет он уже не в сутану, даже белого нагрудника нет больше на нем: он сложил с себя священнический сан и сделался помещиком. На этого человека с особой враждебностью взирает Волчиндол. Как только бывший священник отвернулся к столу, заговорив с членами комиссии, мужики сплюнули один за другим.

Явился Рох Святой — тоже в роли покупателя. И ему захотелось попользоваться несчастьем сестриных детей! Из-под себя жрать готов… Марек так и дрожал от возбуждения. Руку прижал к груди — в том месте, где в кармане лежали деньги: четыре тысячи крон, ссуда из кредитного товарищества, которую он получил под поручительство Бабинского, Райчины и Сливницкого, чтоб можно было принять участие в торгах. Эти деньги жгли его…

Объявили исходную цену подлежащего продаже имущества: двадцать тысяч пятьсот крон. Судья попросил участников внести залоги.

— Пан судья! — раздался в тишине голос Марека, и Волчиндол дрогнул от жалости. — Вы пришли, чтоб распродать то, что осталось после моих умерших родителей: дом с виноградником на Волчьих Кутах и виноградник на Воловьих Хребтах. Я не собираюсь противиться закону, именем которого вы явились довершить разорение семьи Габджей. Я не отступлю от приличий даже перед лицом гнусного закона, который дурным людям позволяет, а хороших — заставляет обирать сирот. Я только очень прошу вас: прежде чем вы начнете выполнять ваш печальный долг, соблаговолите продать сначала дом и виноградник на Волчьих Кутах, а потом уж Воловьи Хребты. Судя по тем покупателям, которые собрались здесь, — он показал рукой на бывшего священника, на Громпутну, Большого Сильвестра и на дядю Роха Святого, — за одни Волчьи Куты можно будет выручить столько, что наконец-то, после шести лет, насытится алчная утроба Крестьянского банка, и продавать Воловьи Хребты уже не понадобится. Если же все-таки окажется, что выручки за Волчьи Куты не хватит, чтоб покрыть претензии кредитора и все возможные и невозможные издержки, — что ж, тогда продадите и Воловьи Хребты. Я сам хочу принять участие в торгах.

— Протестую! — вскричал юрист Крестьянского банка и даже подскочил на своем стуле. — Во-первых, я настаиваю, чтоб имущество продавалось совокупно, потому что так за него можно будет получить больше, да и оценено оно как единое целое. Во-вторых, я спрашиваю, с каких пор должники, то есть их наследники, допускаются к участию в торгах?

— Простите! — выступил с возражением адвокат, представляющий несчастное имущество. — Во-первых, от разделения в том смысле, как это изложил сын умерших должников, кредитор ничего не потеряет. Дело в том, что есть покупатели, интересующиеся только домом с виноградником, и есть другие, желающие приобрести один виноградник без дома. От разделения имущества аукционная цена его повысится, а это в интересах не только кредитора, но и сирот. И суд поступит по справедливости, если вместо одного аукциона произведет два, тем более что дом с виноградником на Волчьих Кутах оценен отдельно в тринадцать с половиной-тысяч, а