Красное вино - Франтишек Гечко

прекрасно вижу ваши карты, пан директор. И все дело мне очень хорошо знакомо. А дело-то довольно грязное. Так что я нисколько не удивлен, что вы хотите остаться чистым; и я не удивлен, что юрист ваш тоже хочет выглядеть хорошим. Но все-таки скажите мне, как мои покойные родители дошли до такого положения, когда ваш банк, — а ведь это кооперативный банк! — преследовал их и преследует даже в могиле? И это за ссуду, которую он им никогда не давал! Геллера они у вас не взяли, а вы, пан директор, шесть лет терзали их! Хорош кооператив!..

— Позвольте… — покраснел директор; но Марек не дал ему слова вставить.

— Моя матушка могла прожить еще несколько лет! Это вы сжили ее со свету! А отцу жизни хватило бы еще лет на тридцать. Строго говоря, это вы столкнули его с лестницы! Но вашему «кооперативному» банку этого мало: он хочет еще сожрать и то, что осталось после умерших…

— Нечего было вашему отцу подписывать вексель кооперативного склада; не подписал бы — ничего и не было бы… — бросил юноше свою правду директор, но не договорил: внутренний жар перехватил у него дыхание, заставил в изнеможении откинуться на спинку кресла. Он только враждебно фыркнул.

Марек встал, упершись руками в стол, и громко, ясным голосом проговорил:

— Отец мой верил, что имеет дело с людьми, с товарищами по кооперативу, а на самом деле он попал в компанию воров и мошенников. Да вы, пан директор, и сами прекрасно знаете, как было дело! Меня только удивляет, почему же молчит ваша… «кооперативная» совесть? Когда-то мой отец, лучший из всех кооператоров, подписал вексель, чтоб сдвинуть с места одно кооперативное предприятие, — и за это другой кооператив взвалил на его плечи долг в сорок две тысячи крон! Во имя этой вашей справедливости вы отняли у нас шесть урожаев вина, шесть ютров дедовской земли, а когда этот кооператор умер вместе со своей несчастной женой, то вы отнимаете у их сирот крышу над головой! Порядочному человеку не понять, как можно так поступать. Так поступают хищники, а не люди, объединившиеся в кооператив. Такую гнусность могут допустить лишь те, кто носит в петлицах «клеверный листок»…

Директор встал, вытянул руку и головой кивнул на дверь:

— Уходите сейчас же!

— Конечно я уйду. Уж не думаете ли вы, что я тут останусь? Я только хочу спросить вас, пан директор: вы все еще жалеете меня? А? Скажите честно!

— Жалею, — злобно бросил директор, — и жалею очень сильно. Не знал я, что Сельскохозяйственная академия выпускает таких специалистов!

— Вот видите, как сходятся наши вкусы, — добил Марек директора полной мерой габджовской насмешливости. — Я вас тоже жалею: жаль мне, что директор Крестьянского банка, кооперативного предприятия с ограниченной ответственностью, оказался таким невероятным… трусом!

К юристу Марек не пошел. Он завернул еще в окружной суд, где тоже не добился толку, и оттуда прямиком направился в Зеленую Мису — к своей богатой родне.

Дядю Микулаша он застал в распивочной. Дядя был поперек себя шире, глазки его совсем заплыли жиром.

— Здравствуй, сынок, я уж думал, ты меня знать не хочешь. Что будешь пить?

— Ничего. Не хочется.

— Денег я с тебя не возьму, все равно их у тебя нет. Так что: вино, пиво?

— Ничего не надо, дядя. Я за советом пришел, — удрученно признался Марек.

— Я знал, что ты придешь. Вот отец твой никогда не приходил. А ведь все могло иначе получиться… Был он, да простит ему господь бог грехи, дурак дураком. С его-то светлой головой — ах, как мог бы он зажить! И вы, сироты, теперь только посвистывали бы… Коммунисты ему мозги замутили… А ты в какой партии, Марек?

— Что делать, дядя, посоветуйте! Пятнадцатого аукцион, — уклонился Марек от ответа.

Микулаш Габджа подумал, вытер глаза, губы, налил вина в стаканчики, пододвинул племяннику. Марек выпил, чтоб не обижать дядю.

Лицо легионера приняло сухое выражение.

— Да, сынок, тяжелая это задача. Ничего тут не поделаешь. Покупателей будет много, пара тысчонок вам еще очистится. Ты подыщи себе место. Был бы ты в партии клеверного листка — работа бы мигом нашлась. А Магдушка пусть в услужение идет. Вот хоть ко мне — я как раз служанку ищу. А мальчонка, как его… не вспомню… Да, Адамко… его бы к бабке поселить, им поди скучно одним жить…

Марек ничего другого от дяди и не ждал. Трактирщик другого совета не даст… Юноша сидел как потерянный, только губы кусал. Потом, когда молчание уже стало тягостным, поднялся.

— Счастливо оставаться, дядя!

И ушел.

— Ты все-таки обдумай, что я тебе сказал! — крикнул ему вслед Микулаш.

У дяди Роха Святого обстановка была настолько же дружелюбней, насколько более прожженным плутом был Рох. Он встретил сына сестры со всем радушием, на какое был способен, и не ждал вопросов Марека — сам стал его расспрашивать.

— А знаешь, сынок, я мог бы тебе кое-что присоветовать, не знаю только, далеко ли зашли твои дела с этой ланью с Оленьих Склонов, — шлепнул он племянника по спине. Марек вспыхнул. — Надо тебе поторопиться, а то из-под носа выхватят. Слыхал я, вертится возле нее какой-то управляющий из Сливницы… будто бы с инженерским дипломом…

Марек встревожился.

— Так что постарайся поскорее засунуть руки в рукава, пока другие тебя не опередили. Оно, видишь ли… Большой Сильвестр добром тебе не отдаст, а вот… как увидит, что выхода нет, — ну, сам знаешь, как оно бывает! — И Рох засмеялся сальным смешком.

Марек поморщился, а Рох еще добавил — на долю Магдаленки:

— И сестре скажи, чтоб не артачилась… Иожко Болебрух — теленок, он ее и без денег возьмет, еще пальчики оближет. Все равно Большой Сильвестр купит все, что осталось у вас от родителей. И если вы меня послушаете, то и выйдет, будто вы свое же вернули… Да, сынок, надо, чтоб вот тут варило, — он постучал себя по лбу. — А дедовского наследства не жди — долги на его землю уже превысили ее стоимость. Вот если ты за той ланью приданое возьмешь — тогда расплатишься… У бабки ведь тоже дело аукционом попахивает, и дядя Микулаш ждет не дождется…

Марек вышел из бывшего жадновольского дома с таким чувством, будто дядя его по лицу отхлестал. Ему было нехорошо до тошноты. И вдобавок в сердце начал точить червячок… при мысли о Люции. Добравшись до площади, Марек остановился в нерешительности: заходить ли еще к бабушке или прямо отправиться домой? Но день и без того испорчен; лучше сегодня же разделаться со всем неприятным, чтоб не корить себя