Красное вино - Франтишек Гечко

— Недвижимость приобрел пан Рох Святой за сорок две тысячи пятьсот крон, — весело объявил судья и потребовал, чтоб покупатель дополнил залог; остальным велел залоги возвратить. — Вы купили для себя, пан Святой? — поинтересовался он затем.

— Зачем мне, — ответил Рох. — Меня бы тогда со свету сжил вот этот молодой человек! — он показал на Марека. — Нет, я купил для пана… Болебруха! — торжествующе выговорил Святой и кинул взгляд на Люцию и Иожка.

— Господи, татенька, что вы наделали! — в ужасе воскликнула Люция, схватилась за голову.

— Позор! — будто ударил отца Иожко.

Волчиндол с удовлетворением воспринял возгласы Сильвестровых детей. А Рох Святой чуть не лопался от сознания своей победы. Он одним махом выиграл два сражения: вытряхнул из мошны Большого Сильвестра сорок две с половиной тысячи (пользуясь его доверием, как «святоша» у «святоши») и не только спас Воловьи Хребты для сестриных детей, но и заработал для них по меньшей мере двадцать тысяч! За такие деньги зеленомисские каменщики и плотники построят им на Воловьих Хребтах дом получше того, что у них отняли на Волчьих Кутах. Тес и кирпич он поставит сам. Кирпич, возможно, уступит за полцены. Тогда все узнают, что он за человек!.. А сейчас он и смотреть не хотел на племянников. Сватом к обоим пойдет… Знал бы только Большой Сильвестр, как он его вокруг пальца обвел! Но пока Рох удовольствовался тем, что только старосту Бабинского посвятил в свою большую игру. Жаль, нельзя забежать к Бабинскому, опрокинуть стаканчик… До чего ржать хочется!..

Воловьи Хребты продавать уже не стали. Даже банковский юрист не требовал этого. Он протянул было руку Мареку, не тот оттолкнул ее. Тем не менее юрист заверил его в своем расположении…

Большого Сильвестра проводили ледяным молчанием. Только Филип Райчина крикнул ему вслед:

— Кому же ты теперь откажешь все это, Сильво? Тому, кто возьмет твою дочь, или той, что возьмет твоего сына?

Винодельня грохнула смехом.

А на улице женщины напали на бывшего администратора; они выкрикивали ему в лицо непристойности, показывали языки, одна, богомольная, даже юбку задрала… Волчиндол дружно хохотал. Поп-отступник полез в коляску, где сидела какая-то жирная бабенка, и кто-то из женщин насмешливо бросил:

— Когда жениться будете, пан поп?

— Да он уже женился, — плюнул Филип Райчина. — И кто бы мог подумать, что в аккурат наш святоша так скурвится… Скатертью дорога! — махнул он рукой вслед коляске.

Бывший зеленомисский священник прокатил мимо часовни святого Венделина. Мальчишки проводили камнями своего недавнего духовного отца, — старосте пришлось даже унимать их…

— Что же мне с вами-то делать, сироты? — простившись с членами аукционной комиссии, обратился Бабинский к Мареку, Магдаленке и Адамку. — Где бы вас временно поселить? Ведь этот, — он кивнул на Болебруха; который уходил, пригласив комиссию отведать его вина, — ведь этот недолго оставит вас в доме…

Марек пожал плечами, Магдаленка отвернулась, а Адамко разревелся. Волчиндол — то есть главным образом женская часть населения — столпился вокруг сирот и старосты, уголками передников вытирая слезы.

— Татенька, пусть живут у нас! — нашлась Аничка Бабинская, младшая дочь старосты.

Люция, стоявшая в сторонке с братом, резко отвернулась. Глаза ее сверкнули влагой, она закусила губу. Такого выхода она не предвидела. Как будто мало того позора, что она — дочь своего отца, теперь еще и это… Аничку Бабинскую Люция не выносила с детских лет. С некоторых пор она ненавидит ее еще больше, чем в свое время ненавидела Веронику Эйгледьефкову… Люция пошла прочь, позвав за собой Иожка. Их путь лежал мимо Бараньего Лба, и там Люция свернула к часовне волчиндольского святого. Младшие Болебрухи сели на ступеньки часовни. Молчали. В этом укромном месте как будто легче становилось бремя, которое этот день навалил на их юные плечи.

Вечерело. Молодые кусты сирени перед часовней расцвели, разлили вокруг дивный аромат, закрыли Сильвестровых детей так, что их не было видно с дороги. Только Иноцент Громпутна, которому надо было пройти совсем рядом, чтобы добраться домой, заметил их. Он вздрогнул, остановился на секунду перед сидящими, но изрек только свое американское «гадденсанобабич…». Громпутна был зол на отца этих щенков, который отхватил дом его соседа…

Габджи возвращались из общинной винодельни вместе со Сливницкими.

— Пойдемте простимся со святым Урбаном, — сказала Магдалена.

Франчиш Сливницкий, его жена и дети зашагали дальше к Волчьим Кутам, а сироты свернули к кустам сирени. Маленького Адамка брат и сестра вели за руки. Так и появились они перед болебруховской парочкой, которая уже не могла уклониться от встречи. Люция и Иожко только успели подняться на ноги и с виноватым видом встать перед сиротами. А те смешались, не нашлись, что сказать. Разговор не вязался… Габджи так убиты, что им трудно смотреть на детей победителя. А дети победителя так несчастны, что не в состоянии взглянуть в глаза побежденным. Один только Адамко смотрел просто: глаза у него покраснели от слез, но мальчик не умел еще выражать ими ни упрека, ни стыда.

— Не сердитесь на нас, — первой заговорила Люция; ее испуганные глаза утопали в голубой печали.

— Не вы нас обидели. — Магдаленка отвернулась и закрыла лицо руками.

— Мне стыдно как последней собаке! — простонал Иожко.

Марек проглотил слюну. Весь гнев его сбился в один ком. Он ощущал его в груди как тяжелый шар.

— Передайте отцу, — враждебным тоном проговорил он, — что через две недели мы освободим дом. Первое мая может праздновать в нашем… С жандармами нас выгонять не придется!

— Куда же вы пойдете? — превозмог себя Иожко, поняв, что вместо действительного виновника Марек наказывает его детей.

— К старосте. Болебрух нас выбросил на улицу, Бабинский дает нам приют. Но из Волчиндола нас не выживешь, хоть лопни! — Марек посмотрел на товарища своего и сверстника взглядом, полным гнева.

Потом перевел свои пылающие глаза на Люцию — и тогда в них сломилось острие меча. Не выдержав, он опустил веки и упрямо мотнул головой. Когда он снова открыл глаза, Люции перед ним уже не было — она бежала к дороге.

— Пойдем, — взял Марек Адамка за руку и оглянулся на сестру.

— Не уходите еще, — взмолился Иожко; и Магдалена шагнула от брата к молодому Болебруху.

Марек ушел с младшим братишкой. Ему было безразлично, когда рухнет мир — сегодня или завтра. Он видел, как по дороге в гору мелькал желто-красный турецкий платок на голове девушки, и пробормотал себе под нос освобождающие слова:

— Ну и иди к своему… инженеру!

И как только он выговорил это, на душе его стало легче.

Марек целых две педели перекапывал спасенный виноградник на Воловьих Хребтах,