Красное вино - Франтишек Гечко

Марек залился краской. Под столом его толкнули сразу оба дядюшки — и с отцовской и с материнской стороны.

— Ну что ж, я свободен, — пробормотал он.

— Вот и хорошо. Тогда я завтра, рано утром, пришлю за вами коляску. — И помещик подал ему руку.

— Благодарю, пан доктор!

— Пан сенатор, — поправил юношу секретарь. — А вы сами-то состоите в нашей молодежной организации? — уколол он Марека взглядом.

— А как же! — поспешил вставить Микулаш и снова пнул ногой племянника.

Секретарь с помещиком ушли. Марек был так ошарашен, что долго не мог выговорить ни слова… Но что это с обоими дядьями?! Марек непонимающе смотрел, как они пляшут по комнате, ржут, словно жеребцы, награждая друг друга шутливыми тумаками! Оба задыхались от хохота, утирали слезы… Марек понял причину такого поведения позже, когда они велели подать сюда молодого вина и выпили вместе с ним. Оба принялись расхваливать умницу Магдаленку, оба злорадствовали, что у Сильвестра руки коротки запретить сыну жениться, и оба сошлись на том, что теперь уже не понадобится строить для сирот избу на Воловьих Хребтах: ведь Магдаленку молодой муж приведет в дом, где помещается филиал кооператива, в тот самый дом под Бараньим Лбом, что построил блаженной памяти Томаш Сливницкий; а Марек получил хорошее место.

— На! Часы тебе пригодятся, — как родному сыну, улыбнулся племяннику Микулаш я тут же пристегнул ему на руку часы.

— А на это купи или сшей себе приличный костюм. — И Рох сунул ему в руку тысячу крон.

Марек даже испугался, никогда в жизни не было у него ни часов, ни таких денег.

— Большое вам обоим спасибо! Только как же я вас отблагодарю? — озабоченно произнес он.

— Как отблагодаришь? — подозрительным взглядом смерил его Рох. — А позовешь меня посаженым отцом, когда будешь свадьбу справлять с этой… как ее…

— С Болебруховой ланью! — И Микулаш строго взглянул на племянника, чтоб глупый парень чего доброго не забыл, которую именно сватать…

А «глупый парень», вернувшись из Гоштаков в дом Бабинского, нашел у себя сверточек. Ему сказали, что сверточек принес Негреши. Марек развязал красную тесемочку, снял сначала белую, потом розовую бумагу… и сел, — у него сразу перехватило дыхание: перед ним лежал портрет, с которого на него смотрел… он сам! Из оберточной бумаги выпала записка. Марек поднял ее и прочитал:

«Этот портрет по праву принадлежит Аничке Бабинской. Прошу передать его ей. Л. Б.».

Тут Марек опять опустился на стул. Посмотрел на Аничку — и едва не исполнил приказ. К счастью, вошел староста. Марек скомкал записку, бросил в печку. Когда бумажка сгорела, он похвалился перед Бабинским, что завтра с утра заступит на место адъюнкта в экономии Матуша Грайноги в Нижних Шенках, носящей название «Тюльпан».

Ах, «Тюльпан», «Тюльпан»!

Это не только крупное поместье, насчитывающее пятьсот ютров удобно расположенных плодородных земель, которые одним своим концом, пышными лугами, протянулись до самой Паршивой речки, а другим вклиниваются в охухловский лес, отхватывая от него небольшой участок. Это не только кирпичные жилые и хозяйственные постройки, где соответственно — и не соответственно — своему положению, происхождению и роду живут, размножаются и приносят обильный доход хозяину люди и животные. Это не только амбары и чуланы, сеновалы и сараи, стога сена и навозные кучи, силосные ямы и лужи посреди двора, заваленного ненужным хламом и гниющими дровами. Это не только доктор прав Матуш Грайнога, видный сливницкий адвокат, и его верная супруга, милостивая пани Илона Грайногова, мать двух непослушных мальчишек (хотя оба, и хозяин и хозяйка, с нетерпением ожидающие сенаторского звания, исполненные показной набожности и — временами — возмущения этим скверным, несправедливым и безнравственным миром, искренне считают «Тюльпан» своей собственностью, честно приобретенной, честно эксплуатируемой и честно занесенной в кадастровую книгу на их безупречное имя, — ровно по половине на каждого). «Тюльпан» не только дает постоянную работу нескольким семьям батраков и молодому адъюнкту; он не только доставляет заработок поденщикам и поденщицам в сезон, когда копают свеклу и убирают кукурузу, жнецам и жницам — в жатву, молотильщикам — в пору обмолота. Этого мало. Этим далеко не исчерпывается подлинное значение, содержание и внешний вид экономии «Тюльпан». Если уж говорить до конца, то «Тюльпан» — это кусок земли на спине Сливницкой равнины с большой болячкой посередине! Это сочащаяся сукровицей рана на теле Сливницкой округи, — одной из тех, которая именно в силу тучности своей, усыпана гнойниками…

Матуш Грайнога только успел представить нового адъюнкта своим работникам, прислуге, познакомить его со своими владениями, угодьями, парификатами, с системой мелиорации, с постройками, с посадками, живым инвентарем, с припасами, с правами и обязанностями; только успел он прокатить Марека на двухколесном шарабане по своим полям и показать его поденщикам, окучивающим свеклу, — чтоб те знали, кому подчиняться; только провел его по хлевам и свинарникам; только дал время приветствовать красивую еще, но уже расплывшуюся хозяйку: «Доброе утро, милостивая пани, целую ручку!» — и выслушать три ее благосклонных совета — «с лодырями не церемониться, с людьми не панибратствовать, а по вечерам не забывать помолиться»; только успел Марек разложить свои вещички в пристройке, прилепленной к дому хозяев, — как он уже понял, что судьба ошиблась, послав его адъюнктом в «Тюльпан». Вполне возможно, что судьба предполагала наказать совсем другого человека, но по недосмотру сунула под ноги Матушу Грайноге именно его. Именно его — наименее «помещичьего» из всех помещичьих сынков, его товарищей по академии! Только теперь понял Марек, что породило людей, с которыми он четыре года прожил бок о бок в интернате, что водило их за руку при первых шагах, чем дышали они в детстве и что впитали в отроческие годы; а главное — что так охладило их сердца и замутило души. Теперь-то Марек знает, что это было и что есть: поместья! Такие же, как то, в котором он сделался адъюнктом…

Контора, в которой ему предстояло жить, спать и работать, имела отдельный вход и два окна, — таким образом, она вполне могла служить и сторожевой будкой. С хозяевами он не общался — по крайней мере, в их квартире. По вечерам они сами приходили к нему, чтобы отдать распоряжения. Трижды в день, в его присутствии, служанка — девица довольно заносчивая — приносила еду, а утром и вечером, в его отсутствие, являлась горничная, девица с темпераментом, которая убирала или стелила ему постель и всякий раз что-нибудь рисовала на бумажке — то птичку, то цветок, а то и стишок нацарапает — просто так, от радости, что весна пришла.

Когда