Красное вино - Франтишек Гечко

прошла неделя и новый адъюнкт кое-как усвоил, чего именно требует от него «Тюльпан» за семьсот крон месячного оклада, он вспомнил наконец и о Люцийке; вынул из чемодана ее желто-красный турецкий платок, постелил на столике у окна, — на этот столик горничная ставила стакан с красными цветами всякий раз, когда была в приятном расположении духа. Свой портрет адъюнкт повесил над столиком, покрытым турецким платком, — чтоб не забывать, отчего у него болит сердце.

Мареку вообще куда лучше жилось бы в «Тюльпане», не будь у него сердце такое большое. По мере того как экономия все более и более подчинялась воле Марека — конечно, заранее одобренной супругами-хозяевами, иной раз и сразу на несколько дней вперед, так как будущий сенатор часто отлучался из дому, — все громче и громче звучал голос его неуемного сердца. Даром что встает он в четыре утра, первым в экономии, а ложится в одиннадцать, последним в экономии, — сердце его не желает слушать благих советов «милостивой пани», оно поступает как раз наоборот: заставляет Марека «церемониться» и «панибратствовать» с людьми; зато вечером ему и на ум не приходит молиться.

Впрочем, он приглашен в «Тюльпан» не молиться, а работать. Работы же здесь выше головы. Если исходить из этого, хозяин напал на верного человека: не довольствуясь теми делами, что сами так и просятся в руки, Марек придумывает еще новые. Ему противно смотреть на беспорядок, царящий в усадьбе. Марек родом из Волчиндола, а там каждый предмет имел свое место и каждый клочок земли приносил пользу. В «Тюльпане» же ни одна вещь не лежала там, где полагалось, и большие участки — причем самого что ни на есть жирного чернозема — заросли бурьяном или пропадали под навозной жижей. Адъюнкт докучал до тех пор, пока не заставил батраков вспахать пустыри за сеновалом, перед хлевами, за сараями, возле амбаров, позади погребов и посадить там картофель. Потом он вежливо попросил их замостить двор щебнем и убрать все лишнее. Постепенно «Тюльпан» обретал такой вид, что на него можно было смотреть и без позывов на рвоту. А адъюнкт убедился, что, именно «церемонясь» и «панибратствуя» с людьми, сделаешь много полезного. Люди того сорта, с какими ему приходилось сталкиваться ежедневно, как раз очень ценили то, что адъюнкт с ними «церемонится» и «панибратствует».

Однако работать с людьми оказалось гораздо легче, чем с коровами. Коровы в «Тюльпане» — настоящие примадонны. Их тридцать штук, и доятся они не так чтоб очень хорошо. Они стоят вдоль кормушек по обеим сторонам длинного коровника, полного нечистот, грязи и вони. Жрут без меры, оттого и навозу много. Перед доением, правда, им моют вымя, но из тех же подойников, в которые потом польется молоко. У Марека от брезгливости сжимается горло — на сетке сепаратора и в самой машине, когда ее разбирают для чистки, откладываются целые пригоршни коровьего помета! Марек показал Грайноге сначала эту грязь, потом письма с молочного завода в Западном Городе. Грайногу, правда, не ругали, поскольку он был членом правления этого завода, а просто каждый месяц сообщали о том, что снижают оплату за поставленные сливки на пятнадцать — двадцать процентов — из-за грязи.

Коровник тотчас побелили, завели порядок обмывать коровам вымя в двух водах, скотники стали получать премиальные за чистоту, коров начали кормить по удойности: которая больше дает молока, той и отрубей больше подсыплют, — и с каждым днем молока надаивали все больше, а через месяц с завода пришли счета без снижения! В воскресенье адъюнкта пригласили на парадный обед, и будущему сенатору было чем похвалиться перед гостями — а среди гостей присутствовали сам пан «клеверный» министр и сам пан генеральный секретарь «клеверников». Адъюнкту увеличили жалованье на сто крон, и служанка, которая три раза в день приносила ему еду, перестала задирать свой носик и заговорила с ним вполне по-дружески, готовая пересказать ему все, что только болтают о нем господа. От нее же адъюнкт узнал, что горничная — старая грымза, а хозяйка — скряга, зато хозяин «очень щедрый»; что в воскресенье в Охухлове будет гулянье — она сама родом оттуда, и что пана адъюнкта, видно, что-то мучает, хотела бы она знать, что именно; и что хозяйка сказали, что уедут с хозяином на две недели на курорт, поскольку видят теперь, какой надежный человек появился у них в «Тюльпане»…

А «надежному человеку» безразлично, куда собираются хозяева, и где будет гулянье, и щедр ли хозяин; его заботит совсем другое: сердце его никак не угомонится… Бывают вечера, когда он хватает, комкает в руках желто-красный турецкий платок, и очень хочется ему тогда порвать его в клочья, — но всякий раз что-то так сдавливает ему сердце, будто это его самого, а не турецкий платок, комкают в руках… И «надежный человек» снова расстилает платок на столе, да еще приглаживает его, грешный… Вот ведь какие бывают «надежные люди»: нетрудно заставить себя позабыть о девушке, — но как больно сжимается у них сердце, когда надо порвать платочек, покрывавший головку этой девушки… Таскают эту тряпицу с собой, даже в «Тюльпан» берут, чтоб она застилала им очи, когда те встретятся с глазами горничных, служанок, жниц и поденщиц…

Стоп! Остановитесь у поденщиц, что окучивают свеклу! Их много: из Верхних и Нижних Шенков, из Охухлова, из Углиска. Человек шестьдесят — и все женщины, девушки; лишь редко где затесался мужчина или парнишка. Обязанность адъюнкта — после того как управятся с коровами и выйдут на работу конские и воловьи упряжки — стоять над людьми, следить, чтоб работали. Погонять, подхлестывать их, ворчать на них, сердито смотреть в лицо и ругать в спину за скверную работу. Такое жандармское ремесло — настоящая мука для молодого человека, которого со времени аукциона и потери имущества все больше влечет партия «красной звезды». Многому научился он в разных школах, многое вычитал из книг, перенял от умных людей, но такие дела не уживаются с его совестью. Не может он стоять над такими же, как сам он, людьми, будто пандур над каторжниками. Ему кажется, что это — остатки крепостничества, сохранившиеся в «Тюльпане» еще с сорок восьмого года[87]. Марек, правда, видит, что можно и быстрее взмахивать мотыгами — да ведь рукам, что их держат, не очень-то хочется двигаться… Туго сгибаются эти руки в суставах — слишком скупо смазывают их: мужчина получает в день семь, женщина — шесть, девушка — пять, да не литров (масло дорого!) — в «Тюльпане» все считают на кроны! От шести и до шести, с часовым перерывом на обед, с получасовым — на завтрак и на полдник, то есть десять часов