Красное вино - Франтишек Гечко

а в конце апреля вместе с сестрой и братом переселился в дом Венделина Бабинского, волчиндольского старосты. Все, что хранилось в погребе и винодельне отцовского дома, он перетащил в погреб и винодельню Сливницких, а то, что было в кухне и в комнате, перенесли к старосте — часть поставили в комнату, часть сложили на чердаке, часть — под навесом. Последней Марек вывел из сарая козу. И вручил ключи от дома и от сарая Червику-Негреши, громко примолвив, чтоб старик не забыл:

— Отдайте их кому следует, да скажите тому человеку — пусть он ими… подавится…

— А Люцийке что передашь? — спросил сторож.

Марек взял козу и вышел со двора без единого слова. Даже не оглянулся. Вниз по дороге шел так, чтоб перед глазами была разваливающаяся, опустевшая хижина Адама Ребра.

Магдаленка рыдала, повиснув на родной калитке. А Адамко, всхлипывая, бежал за Мареком.

Негреши постоял возле девушки, давая ей выплакаться. Потом двинулся вверх по дороге, но там, где от нее ответвлялась другая — та, что была окаймлена кустами сирени, — он остановился, запрокинул к небу старую голову и — безбожно выругался.

АДЪЮНКТ[85] В ПОМЕЩИЧЬЕЙ ЭКОНОМИИ

Из дома старосты, который стоит на границе между Конскими Седлами и Старой Рощей, совсем не видны гордые Оленьи Склоны. Куполообразный Бараний Лоб заслоняет их, и Марек с каждым днем все более и более успокаивается.

Если б не Бараний Лоб, сердце юноши разорвалось бы от гнева и тоски в первые же дни его пребывания на новом месте. Но вот в продолжение целых трех недель перед глазами его умиротворяюще высилась эта груда желтой глины, прорезанной толстыми прожилками фиолетового щебня, — и постепенно душа Марека настолько оправилась от горя по утраченным Волчьим Кутам, что он нашел в себе даже силы отвечать благодарным взглядом Аничке Бабинской, которая — с тех пор как осиротевшие Габджи пользуются гостеприимством ее отца — смотрит на Марека с восхищением и радостью.

Однако именно это обстоятельство и вывернуло наизнанку все намерения Марека.

Аничка красивая и хорошая девушка, она положительно красивее и лучше злой большеглазой гордячки с Оленьих Склонов, и все-таки юноша не в силах заставить себя отвечать на ласковое отношение старостовой дочки. Пусть это еще не дары, а лишь воздушные обещания, легче розовой испарины на оконном стекле, след дыхания чистой юности — Марек Габджа вовремя сообразил, что пора ему отойти от окошка, пока оно не открылось, пока в темноту майского вечера не протянулись белые девичьи руки… Одно помышление о том, что он мог бы совершить подлость в семье, давшей ему приют во имя сострадания, глубоко возмущает Марека. Если б жил он по-прежнему, в доме с красно-голубой каймой, — ему, наверное, приятно было бы постучаться в окошко Анички Бабинской; особенно после того, как он точно узнал, что на Оленьих Склонах, к огромной радости Большого Сильвестра, завязывается узелок, достойный отцовского благословения. В конце апреля Марек, правда, говорил Иожку Болебруху, что его отцу не выжить их из Волчиндола, хоть бы он на части разорвался, — но сияние глаз Анички Бабинской сделало то, чего не в силах была совершить злоба Болебруха! Нежность и сладость этих глаз гонят Марека прочь отсюда…

Он дождался дня святого Урбана, который в тот год приходился на четвертое воскресенье мая, послушал проповедь нового зеленомисского священника и первое оглашение о предстоящем бракосочетании Иозефа Болебруха с Магдаленой Габджовой, прочитал по лицам присутствующих, какое волнение в умах вызвала эта новость, побеседовал часок в доме старосты с новым священником, о котором у него сложилось мнение, что этот человек на верном пути к посоху настоятеля, — и, услышав музыку, доносившуюся с той стороны Бараньего Лба, из домика с красно-голубой каймой, где справлял свадьбу Матей Ребро, пасынок Болебруха, — Большой Сильвестр мудро решил поселить его в габджовском доме, — Марек строптиво тряхнул головой и ушел, не сказав никому ни слова.

Он спустился на дно волчиндольской расселины, прошел мимо Старой и Молодой Рощи, мимо Черешневых и Новых Виноградников, пересек Чертову Пасть и, ни разу не оглянувшись, добрался до каменного моста, кое-как переброшенного через Паршивую речку; здесь он присел на ограду перед статуей святого Яна из Непомук. Еще раз перечитал письмо, полученное неделю назад из Западного Города, в котором сообщалось о возможности занять место помощника учителя в деревушке у польской границы. Это письмо — со штампом через всю верхнюю часть страницы, с большой печатью и надменным росчерком внизу — Марек показал святому Яну. Поднял на него глаза, как бы ожидая ответа. Но угодник, вероятно оттого, что на него смотрели с зеленомисской стороны, лишь сердито косился на бумагу.

Понурив голову, поплелся Марек в Гоштаки. Зашел в корчму своего дяди, заказал пива. Гоштачане, набившиеся в распивочной, кинулись к нему с поздравлениями, и Марек не сразу понял, что все эти горячие рукопожатия относятся вовсе не к нему, а к Магдаленке. Только о ней и толковали в корчме. Тетка, жена Микулаша, тоже сунула Мареку свою жирную руку, облитую пивом, отослала к мужу:

— Дядя в гостевой. Поди к нему, он будет рад!

И она улыбнулась благосклонно, — чего еще никогда не делала, сколько Марек ее помнит. Помолвка Магдалены все перевернула вверх дном…

Дядя Микулаш сидел в гостевой комнате вместе с Рохом Святым и какими-то двумя сильными мира сего, которых Марек уже где-то видел.

— Иди сюда, сынок, мы как раз о тебе говорим. — встретил племянника Микулаш Габджа и, не вставая, придвинул ему стул. — Вот этот господин — секретарь окружного комитета партии клеверного листка, Тобиаш Сврчек, а это — помещик, доктор Матуш Грайнога, будущий сенатор[86] от нашей партии… У него славная экономия в Нижних Шенках…

— Марек Габджа, — представился юноша.

— Выпускник Сельскохозяйственной академии в Восточном Городе, закончил с отличием, в армии отслужил… — добавил дядя, довольный, что ему есть чем похвастаться.

— Его сестра выходит замуж за молодого Болебруха, сына Большого Сильвестра, вы его, без сомнения, изволите знать, господа, — подхватил Рох и двинул под столом Марека ногой.

— Как же, как же — это тот волчиндольский «святоша»! — И секретарь кисло улыбнулся Роху.

— Его сын — наш человек, — возразил Микулаш. — Он ведет волчиндольский филиал виноградарского кооператива, что в Голубом Городе, первоклассный специалист…

— А вы, пан выпускник, вы уже работаете где-нибудь? — осведомился помещик.

Выпускник поднял голову, открыл рот, но ответить не успел: дядя Микулаш толкнул его ногой под столом.

— Нет еще, — ответил он сам за племянника. — Парень только что вернулся из армии. И не хочет брать что попало…

— Мне нужен адъюнкт в экономию, — лениво процедил