Красное вино - Франтишек Гечко

в день, с понедельника до субботы — шестьдесят. На кроны перерасчет легкий: сорок две — мужчинам, тридцать шесть — женщинам, тридцать — девушкам! Нет, здесь не место для адъюнкта с сердцем. Хоть бы на время потерялось оно, на то время, которое нужно, чтобы окучить всю свеклу! Нет, наоборот: при этой работе еще сильнее дает оно о себе знать. Не может Марек грозно поглядывать на поденщиков и, опираясь на тросточку, браниться, что работа, хоть и кропотливая, не стоит ломаного гроша. Поэтому он втыкает тросточку в землю и берет в руки мотыгу. В «Тюльпане» стало одним поденщиком больше. Пусть он на самом деле адъюнкт и получает ежемесячное жалование, пусть поденщицы пересмеиваются между собой, даже громко хохочут — для Марека нет на свекловичном поле другого честного занятия. А так он может по крайней мере поспорить с Оленьими Склонами — пропади они пропадом! — потому что Большой Сильвестр всегда работает наравне со всеми, если только не занят более важными паскудствами. Однако затея Марека кончилась плохо: откуда ни возьмись появилась милостивая пани Илона Грайногова и вырвала у него мотыгу.

— Пан адъюнкт, вы с ума сошли? — в ужасе прошипела она, меряя юношу уничтожающим взглядом своих рыбьих глазок. — Дорого обошелся бы «Тюльпану» такой поденщик! Пока вы сделаете дела на семь крон, остальные пролодырничают на все двести: поковыряются для виду, только свеклу землей закидают…

Практичная дама милостивая пани! Она тут же и показала адъюнкту, как надо обращаться с работницами: без передышки бубнила им в спину, следуя за ними по пятам, ворчала, вздыхала, призывала имя божие, кидала мрачные взгляды, грозилась, — в общем, ей хотелось, чтобы поденщицы и много делали, и хорошо делали, и платы бы не просили… За десять минут, что хозяйка провела в поле, цепочка поденщиц разом продвинулась метров на пять. Счастье, что милостивой пани некогда — перед воротами усадьбы засигналил автомобиль, надо бежать встречать гостей…

— Вот бы ее адъюнктом! — сказал кто-то из пожилых женщин.

Но Мареку — хотя замечание и касалось его — было так грустно, что он даже не улыбнулся.

Он стал осторожным. Стоило ему слово сказать — и моментально об этом уже кукарекали все петухи в «Тюльпане». Каждый день теперь он малодушно высматривает, не видно ли на горизонте милостивой пани, и тогда начинает подгонять работников, просит их хотя бы нагнуться пониже. Когда хозяйка приближается на расстояние окрика, он заводит ее песенку:

— Что это за работа! Не стойте, довольно болтать! И отчего нынче народ такой бессовестный пошел… Вы там, с краю, не спите, пошевеливайтесь! А ну, приналягте! Вернись-ка ты, в турецком платке!

Хозяйка, осмотрев работы, дарит Марека благодарным взглядом — будто она его возлюбленная — и принимается чесать язык: начинает с того, как познакомилась с Матушем Грайногой, кончает последним поносом своего младшего сына, которого учителя сливницкой гимназии преследуют по математике…

— Воображаете? Какие негодяи!

Когда она наконец уходит, Мареку приходится догонять поденщиц — те продвинулись метров на десять. Марек немного болтает с ними, балагурит даже, обрадованный, что они поняли тяжесть его службы; он доволен тем, как хорошо уже приспособился к этому мирку — научился даже с дамами обращаться.

Все хорошо, только девушка в турецком платочке на него обижается. Вон она вырвалась на три метра вперед из строя женщин и так ловко работает мотыгой, что любо-дорого смотреть. Марек стал у нее на дороге, ожидая, когда она распрямится. Но девушка работала, не разгибая спины, и хорошо работала — будто на собственном! Подруги уже начали, шутя, бросать в нее комья земли, но и это не заставило упрямицу поднять голову. Она выпрямилась только тогда, когда дошла до самых ног адъюнкта, — выпрямилась, пронзила своего мучителя взглядом голубых глаз, закусила губу и — показала ему язык! Так-таки и высунула кончик языка, красный, как морковка! Не успел Марек опомниться, как она повернулась, стала в ряд с остальными и второй раз пошла мотыжить перекопанное… Пока он раздумывал, сердиться ему или принять эту выходку как девичье озорство, ряд поденщиц прошел мимо. И Марек вдруг почувствовал, что сердце у него уже не так болит.

Прошло еще три дня работы на свекловичных полях, и сердце молодого адъюнкта настолько излечилось от острой боли, что сумело даже сбросить с себя один турецкий платочек и закутаться в другой. На четвертый день Марек снял со столика старый платок — тот, в котором год назад Люцийка принесла ему пасхальное яичко, — и спрятал в чемодан. А портрет над столиком повернул лицом к стене. И улыбнулся при мысли о том, что, оказывается, в молодости так легко отделаться от мучений. Глупый! Он не только не мог уснуть ночью, но и утром, когда встал, почувствовал, что сердце сделалось в два раза тяжелее, чем было неделю назад: оно вместило Геленку в турецком платочке, но — вот беда! — ведь и Люция осталась в нем…

Счастье еще, что у человека, занимающего в «Тюльпане» должность адъюнкта, столько забот, что голова идет кругом. Утром, едва Штефан Вираг, старший конюх «Тюльпана», застучит билом по куску рельса, подвешенному перед конюшнями, злой дух вселяется в животных и в людей. Скотники и свинари усаживаются в своих постелях, протирают слипающиеся глаза и разражаются проклятиями. Пес, взявший привычку спать под дверью адъюнктовой пристройки, начинает выть и будит Марека. Сообразив, что уже светло — хотя солнышко долго еще будет нежиться в постельке — и что стены хлевов сотрясаются от мычания, ржания, рева и хрюканья, Марек заставляет себя подняться с кровати. «Тюльпан» обращает к нему свою речь, — и она так настойчива, так громко слышна она через раскрытое окно, что подняла бы и мертвого! Вот каковы утра у Марека — внезапное, беспощадное, грубое пробуждение от рева голодной скотины. Матуш Грайнога с супругой своей Илоной — целую ручки, милостивая пани! — будут дрыхнуть до восьми часов, а сейчас — четыре!

Марек быстро, по-солдатски, одевается, обувается, умывается, берет связку ключей и выходит.

— С добрым утром, пан адъюнкт, — чуть не хором приветствуют его Вираг-конюх, Мишо-кучер, Дургала-свинарь с дочкой своей Марой, Галгоци-скотник с сыном Кубой и Миклетич-скотник с дочкой Качей; все они ждут Марека с пустыми мешками в руках.

— С кем почивали? — шутливо осведомляется Вираг-конюх.

— С ангелом божьим, — поясняет за Марека Дургала-свинарь.

И все разражаются смехом, таким громким, что даже дворовый пес начинает вторить им лаем.

Собака лает, прыгает от радости, что начался новый день. Марек отмыкает огромный замок на дверях двухъярусного амбара, и собака первой бросается внутрь, вынюхивая мышей и разгоняя кошек, которых запирают в амбаре на ночь.

Марек становится внизу, у весов, батраки разбредаются по всем углам просторного