Красное вино - Франтишек Гечко

кассу. Очень легкая задачка — для первоклассника! Она настолько легка, что Мареку не по себе. Ему считалось бы куда легче, если б был он с математикой не в ладах или по крайней мере если б он учился так же плохо, как его однокашники — хозяйские сынки. Тогда недельные заработки поденщиков казались бы ему сейчас, в субботу, около шести вечера, вызывающе высокими. Но он-то через свои волчиндольские очки видит их ничтожно малыми. Марек ведь сам из Волчиндола, где заботами его отца вызревает уже крупный виноград, и у него большое сердце, оно едва умещается в груди, — вот почему Марек ненавидит все ничтожное, и мелкое, и жалкое.

Когда, сопровождаемый толпой поденщиков и поденщиц, Марек вернулся в усадьбу и, усевшись за стол в конторе, приступил к выплате недельного заработка, у него от жалости задрожали руки. Он видел, как худые женские пальцы собирают со стола мелкие кредитки и серебро, — и боялся посмотреть этим женщинам в глаза: ему было стыдно, и он ожидал увидеть в них ненависть. К счастью, выплата шла довольно быстро. Дело застряло уже под конец, когда подошло сразу пятеро мужчин. Они заявили, что не возьмут денег, пока адъюнкт не набавит по кроне за день. Вышел громкий разговор, потом крик, потом галдеж. В окно заглядывали поденщицы, девчата, уже вышедшие за ворота, вернулись. Прибежала служанка — мужики вытолкали ее из конторы. Примчалась горничная — ее не впустили внутрь бабы. Наконец вмешалась сама милостивая пани Илона. Она повела очень мудрые речи, из которых явствовало, что везде платят так же, но она согласна уплатить по лишней кроне за день мужчинам, а с женщин и девушек и этого хватит, так как…

— Чего «так как»? — заорал один из поденщиков, который работал здесь вместе с дочерью. — Думаете, бабам да девкам жрать неохота? Знаете что, пани сенаторша, — с ненавистью продолжал он, — или вы набавите всем по кроне, или оставьте себе уж и мои тридцать девять крон сорок геллеров! — он презрительно ткнул пальцем в кучку денег на столе. — Я не такой подлец, чтоб за лишнюю крону продавать своих же товарищей-работниц! — вне себя кричал отец Геленки.

Мадам ахнула и выбежала вон. Поденщик сгреб в ладонь свой заработок, выскочил из двери и швырнул деньги хозяйке вслед — монеты запрыгали, звякая, по бетонным ступенькам.

Пани Илона уже скрылась в своих сенаторских покоях, где и упала в обморок на руки горничной. Адъюнкту, конечно, падать в обморок не полагалось. А Матуша Грайноги не было дома — совершал турне по республике, загоняя избирателей в кошару «клеверников», хотя именно сейчас он был нужнее всего в собственном имении. Уж он-то утихомирил бы народ. Он очень хорошо умел убаюкивать людей. А адъюнкт — шляпа, в школах его не учили рассказывать сказки для взрослых. Он вышел на порог конторы и сказал:

— На меня, люди, не сердитесь. Я такой же рабочий, как и вы. Был бы дома хозяин, он наверняка добавил бы вам по кроне, а так… — и Марек пожал плечами.

— Никаких «а так»! — закричал тот поденщик, который швырял деньги (потом он недосчитался двух крон). — Вы его представитель, вы на нас глотку драли и целыми днями торчали у нас над душой, вы и рассчитывайтесь с нами, а потом улаживайте с хозяином как хотите…

Отец Геленки высказался по крайней мере ясно. Женщины и девушки, громко выражая согласие, сгрудились перед дверью. Марек обвел толпу печальным взглядом, и ни в одной паре глаз не увидел сочувствия; тогда он пригласил в комнату по одному человеку от каждой деревни, вынул из своего чемодана старый бумажник и отсчитал из него триста шестьдесят крон. Потом составил три списка: людей из Нижних Шенков, из Верхних Шенков и из Охухлова. Соответственно списку выдал представителю нижнешенчан двести десять крон, человеку от верхнешенчан — шестьдесят шесть и женщине из Охухлова — восемьдесят четыре.

— Сразу бы так, пан подпанок! — насмешливо сказал отец Геленки, девушки в турецком платке.

Марек вздохнул, вышел следом за тремя уполномоченными и запер контору. Он сказал поденщикам, которые бросали на него торжествующие взгляды:

— Каждый из вас получит по шесть крон от этих людей, — он показал на уполномоченных. — Не сердитесь на меня. Если б от меня зависело — сами понимаете… Ведь я вам выплатил из собственного жалованья.

Толпа притихла, а Марек ушел в конюшню. Поденщики — женщины, девушки, мужчины и парни — тихонько разбрелись со двора с таким видом, будто им не доплатили, а, наоборот, удержали с них.

— У него и костюма приличного нет, — переговаривались женщины. — Другие адъюнкты небось в сапогах щеголяют да в кавалерийских штанах…

— Не верьте ему, все господа — сволочи! — стоял на своем Геленкин отец.

Выйдя из ворот усадьбы, он сел на краю канавы и стал выплачивать надбавку, как умел: раздавал кредитки покрупней, принимал сдачу мелкими.

Марек тем временем прошел через коровник, через хлев, где содержались волы, и остановился в конюшне, у стойла кобылы, которая в любую минуту могла ожеребиться. Он внимательно осмотрел кобылу, отдал кое-какие распоряжения, порадовался, что Вираг-конюх не пьян, потому что обычно в субботний вечер Вираг напивался. Марек присел к нему на постель и принялся донимать расспросами:

— И зачем вы пьете, Вираг? Такой степенный и работящий человек!

Батрак поднял голову, будто искал ответа где-то на потолке. Горько усмехнулся.

— А что же еще делать, пан адъюнкт? Все батраки пьют…

— Ну, пьют… Но вы ведь самый разумный из них, а каждую субботу, каждое воскресенье валяетесь колодой…

— Видите ли, как оно получается, пан служащий: в будни я не пью — работа, в воскресенье работы нету, а сидеть без дела — не по мне это…

Марек задумался. Он понимал Вирага. И верно, чем ему еще заниматься по воскресеньям?

— Вы «звездач»? — в упор спросил он.

Вираг насторожился.

— Н-нет, — нерешительно выдавил он.

— Да вы не бойтесь, — ободрил его юноша. — Я сам хочу вступить в партию красной звезды… А вы — да?

Вираг не ответил, только сжал руку Марека и угостил его сигаретой.

— Не люблю трубку, — заметил он.

— Надо бы вам что-нибудь почитать… Я вам дам, есть у меня пяток книг…

— Э, какой нам, батракам, прок от чтения! Это надо, чтоб всемирный потоп случился, — тогда, может, и сдвинется дело с места… Я вот с малых лет в «Тюльпане», работаю как вол, — а все… ни шиша не имею. Читать можно господам, которым делать нечего. А мне, с моими руками, — он поднял их, прилепив сигарету к губе, — легче камни дробить, чем странички переворачивать. Вот скажите вы мне, пан служащий, долго это так