Красное вино - Франтишек Гечко

помещения, к грудам корма. На обязанности Марека лежит выдать конюхам овес, свинарям отруби и дерть, скотникам — отруби, дерть и жмыхи. Выдать, отвесить и, конечно, записать. А главное — проследить, чтоб воровали в меру… Едва он стал при весах, как где-то в углу завизжала Мара Дургалова, будто ее режут. Марек нахмурился, побежал ругать Мишо-кучера: хозяйка не любит, когда в «Тюльпане» парни тискают девок. Мара, естественно, была не очень-то признательна адъюнкту — она будто создана для того, чтобы ее тискали.

На второй ярус, откуда донесся визг Миклетичевой Качи, которую повалили на жмыхи, Мареку бежать не приходится: Миклетич сам облаял Куба, за что и сцепился потом с его отцом, скотником Галгоци. Отцы бранятся после этого целый день, а Кубо с Качей хохочут и, где только могут, берут свое — в помещении, где стоит соломорезка, или на сеновале над конюшней, а то даже в погребе, где хранятся сливки. Сливки в запломбированных бидонах увозит вечером на станцию в Охухлов Вираг-молочник, сын Вирага-конюха.

Правда, пока в «Тюльпане» время дотащится до пломбирования молочных бидонов, в любом другом месте пролетело бы целых три дня. За такой длинный день нетрудно потерять голову. Только успел принять надоенное молоко — надо присмотреть, чтоб лошадей и волов не погнали на работу голодными и нечищеными; только их запрягут — надо заглянуть в загон к молодняку, потому что в обязанности Марека входит и забота о том, чтоб молодняк быстрее рос, чтоб свиньи быстрее нагуливали жир. Сделав все, что полагалось сделать на скотном дворе, Марек постоит минутку у дверей батрацких лачуг, послушает, какой бабе что снилось, выдаст им молока для детей, а если кто из детей болен — посоветует, как лечить. Если нужно, он отправит больного к врачу в Охухлов, как можно скорее, опасаясь, что, когда встанут хозяева, запрячь уж не удастся… Впрочем, хозяева уже продрали глаза; но пока они приведут себя в порядок, пока помолятся — будет не меньше восьми часов. А сейчас — без четверти шесть. Служанка несет адъюнкту завтрак, кричит:

— Пан адъюнкт, пожалуйте фриштык!

Марек пьет кофе и ест хлеб с маслом, а девица сидит напротив него и чешет язык. Если сначала она сильно задирала перед ним нос, то теперь совсем стала кроткой: из рук есть готова… Это яблочко до того налилось, что только дурак не запустит в него зубы. И с каждым днем оно наливается все больше, благоухает все сильнее, готовое в любую минуту свалиться с ветки наземь. Однако, не говоря уже о желто-красных турецких платочках: одном в чемодане, втором — на свекловичном поле, адъюнкту «Тюльпана» некогда лакомиться всякими фруктами. И он устремляется в поле, схватив в руку тросточку, а в зубы — второй бутерброд. Хлеб с маслом для него полезнее самых наливных яблок… И так он худеет — всякий раз, как взвесится на амбарных весах, замечает, что стал легче.

Несколько следующих часов — совсем особое время: они доставляют Мареку радость. За сорок пять взглядов, что бросает на него Геленка от мотыги, Марек считает себя обязанным отплатить тем, что пускается с ней в разговор во время получасового перерыва на завтрак и высыпает ей в подол четыреста пятьдесят слов — в виде вопросов, ответов и прочих словесных игрушек. За это Геленка от завтрака до обеда посылает ему в два раза больше взглядов, причем двойной силы сияния… Когда Марек возвращается к обеду с поля, он кажется себе охотником: прямо сгибается под тяжестью добычи! Но стоит ему зайти к себе в комнату, поставить в угол трость и бросить взгляд на чемодан — и всей добычи как не бывало: даже сквозь крышку чемодана он видит пламенеющий желто-красный турецкий платок, и сердце юноши останавливается: не согласно признать, что тот, в чемодане, — не настоящий…

На столе лежит бумажка с каракулями горничной. Марек замечает ее, но он спешит пообедать, чтоб скорее помчаться в хлева и конюшни — кормят ли скот? Выйдя оттуда, он поднимает на дворе крик, чтоб показать хозяйке, какой он суровый исполнитель ее воли; и поскольку хозяйка, за отсутствием владельца «Тюльпана», своего супруга Матуша Грайноги, не может поверить свои мысли ему, она обращается к служанке и горничной:

— Я бы не возражала, если б наш адъюнкт женился; мог бы перебраться в квартиру управляющего, — все равно она пустая стоит.

Служанка, убирая со стола Марека грязную посуду, не замедлила передать ему эти слова и добавила, что сама она служит в «Тюльпане» лишь для того, чтоб научиться вести дом по-господски; тут она обожгла Марека таким взглядом, что того пот прошиб. Счастье, что при нем часы, подаренные дядей Микулашем, а в углу — трость. Это даже подспорье в такой отчаянной ситуации: можно посмотреть на часы, схватить трость и броситься в поле… за пять минут до конца обеденного перерыва.

В поле он предается тому же богоугодному занятию, которое прервал час назад, а около четырех часов на смену ему является хозяйка: Мареку надо спешить в коровники, сейчас начнется второе доение.

Горничная занята у сепаратора; она вертит ручку, стреляет глазами, трудится вовсю — даже ущипнула Марека за руку, когда тот неосторожно приблизился к ней. Марек не вернул ей долга, а отошел в другой конец коровника — смотреть, как под пальцами дояров брызжет в подойники молоко, и пенится, и звенит певучими струйками.

— Пан адъюнкт! — зовет горничная. — Подойдите, пожалуйста, машина испортилась!

Марек подходит — действительно, сепаратор стоит. Он берется за ручку, горничная тоже; он старается раскрутить машину, горничная — удержать. Марек укоризненно посмотрел на эту скорее женщину, чем девицу, а когда она и после этого не отпустила рычаг — шлепнул ее по руке. Горничная остолбенела.

Марек крутнул ручку, сепаратор забормотал; а когда он запел высоким тоном тысяч оборотов, в подставленные бидоны полились густые сливки. Горничная, занимающая особое положение в «Тюльпане», — она приходится какой-то дальней родственницей хозяйке, — удалилась из коровника, оставив после себя резкий запах духов. Марек вздохнул и решил, что отныне будет сам стелить себе постель.

Только успел он отправить на станцию Вирага-молочника с бидонами на тележке, как снова помчался в поле — милостивая пани уже из себя выходила от нетерпения, которое всегда охватывало ее, когда она попадала в общество поденщиц (хозяйка ходила по полю под цветастым зонтиком, солнце к вечеру пекло немилосердно). Едва хозяйка скрылась из глаз, Марек сел на кучу свеклы, вытащил блокнот и стал подсчитывать заработки. Палочки в блокноте — это количество дней, а каждый день — это семь крон для каждого мужчины, шесть — для каждой женщины и пять — каждой из девушек, минус столько-то медяков в больничную