Красное вино - Франтишек Гечко

— Не кручинься, Урбан, я еще жива! — крикнула она. — На, бери вожжи! Поехали!

Тон ее суров и решителен.

Урбан полез в бричку, ноги его дрожали. Два раза падал, пока взобрался на козлы, и вожжи с трудом удерживает. Лошади пошли рысью. Новый кучер постепенно приходит в себя. Совсем успокоившись, он перекладывает вожжи в левую руку, правой обнимает бабушку.

— Возьми кнут, подстегни! Не жалей коней, когда человека спасаешь! — приказывает старушка таким тоном, что ослушаться ее нельзя. И когда они уже мчались вихрем, крикнула Урбану в ухо:

— Старых негодников я в кухне заперла. Иозефка помогла надеть упряжь на коней, Филип запряг в бричку!

— Почему Филипа не взяли? — крикнул Урбан.

— Не хочу, чтоб ему голову проломили!

В Сливницу кони влетели бешеным аллюром, покрытые хлопьями пены. Доктора Дрбоглава, старого уже человека, бабушка вытащила из дому, как учитель — ученика из-за парты, и помчала его в Волчиндол со скоростью ветра, будто увозила похищенного.

В домике с красно-голубой каймой за это время кое-что изменилось. Марек ушел в школу, близнецов вынесли в кухню и оставили на попечение Филомены Эйгледьефковой. В комнате у кровати стоит на коленях Кристина, голову сунула под подушку, руки вытянула к Магдаленке: поддерживает голову девочки, которая жалобно завывает, уже совсем осипшая, посиневшая. Постель вся мокрая от слез.

Пока врач мыл руки в кухне, бабушка подняла Кристину; та села на кровать, свесив голову: она смертельно утомлена. Магдаленка, обхватив головку руками, перекатывается по кровати. В сопровождении Урбана вошел врач, толстый и строгий человек. Подняв больного ребенка на руки, он перенес его на стол, к свету. Осмотрел левое ухо. Ни слова не сказал, глазом не моргнул. Потом принялся за правое.

— Тю-у, хорошенькое дело, — проворчал он медвежьим басом.

Девочка стонала не переставая. Врач покопался в кожаном саквояже — звякнули какие-то металлические предметы, — вынул ножички и зонд. Потом — флакончик. На зонд намотал ваты, намочил во флакончике. Стал чистить ушко. Раз, два, три раза. Велел бабушке держать маленькую. И с глубокой внимательностью проделал что-то ножичками. Девочка взвизгнула, дернула ручками, но врач, успокаивая, уже гладил ее по головке. Гладил и смотрел, как из больного ушка вытекала сначала кровавая, потом желтоватая жидкость, становящаяся все гуще и гуще. Девочка стихла. Ее переложили в кровать, и она мгновенно заснула как убитая. Дыхание ее постепенно выравнивалось, стало медленнее, она только еще время от времени жалобно шмыгала носиком — последние отзвуки плача.

Кристина ожила. Врач улыбнулся, сказал ей что-то веселое. Она схватила его красную мясистую руку, поцеловала…

— Ну-ну, я не отец настоятель, — отнял руку врач. — Однако я еще не завтракал!

Кристина ушла на кухню, Урбан — в подвал за вином, а доктор с бабушкой уселись за стол.

— Сдается мне, жизнь не очень-то балует этих молодых. С девочкой помучаются немало. Я уже говорил им, когда был здесь по поводу воспаления легких у малютки. А жаль, если девчурка погибнет.

Урбан принес вино, и доктор велел вскипятить его. Пока Кристина накрывала на стол и ставила еду, доктор болтал о том о сем. Перед уходом пощупал пульс у Магдаленки, измерил температуру, выслушал, прижимаясь ухом к ее грудке и спинке. Магдаленка позволяет делать с собой все что угодно.

— Ну-с, дела у нас лучше, чем я полагал, — серьезным тоном произнес он. — Только сыровато у вас тут, душеньки мои. Надо чаще проветривать. И эти опилки между рамами я не хочу видеть, лучше пусть немного сквознячок продувает. А хозяин с мальчиком с завтрашнего дня будут спать в кухне. Эта комната — только для женского пола, ну и для ваших двух «апостолов»…

— Будет так, как велите, пан доктор! — обещает бабушка.

— То-то же! — врач повернулся к Урбану. — А ты мне заплатишь десятку.

Урбан отошел к шкафчику, стал в нем рыться, — долго, долго искал он в нем что-то. Доктор подошел, заглянул в семейную кассу.

— Не наберу я столько, пан доктор, — пристыженно объяснил Урбан. — Припер меня к стенке банк…

— Я так и знал, — сурово возразил врач. — Но с меня хватит, если ты мне отдашь вином.

Урбан без звука отправился в подвал. Доктор крикнул ему вслед:

— Если нальешь того, которым угощал, — пятерку скину!

Потом, благосклонно приняв Кристинину благодарность, он поглядел ей в глаза и сказал:

— А ты, девочка, выспись как следует, и… что это я хотел сказать… На твоем месте я бы не очень слушался проповедей отца настоятеля… гм… Надо бы погодить с новыми-то детишками. Отдохни хотя бы года три-четыре… А не то я тебе задам!

— Будет так, как велите, пан доктор, — повторила бабушка.

— То-то же! — медвежьим своим голосом буркнул доктор Дрбоглав и потянулся за стаканом красного вина.

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ…

Первое время Кристина совсем не старалась постичь связи между всем тем, что составляло жизнь Волчиндола. Она умела, правда, с интересом слушать, что говорилось вокруг нее, о чем бы ни шла речь, но до смешного мало из всего этого принимала к сердцу, — обычно только то, что непосредственно касалось чудесной их жизни — ее, Урбана и все прибывающих, подрастающих детей. События более высокого порядка, совершавшиеся в Волчиндоле, она считала чисто мужским делом. Ей некогда было интересоваться ими, потому что ее взнуздала любовь к семье, оседлала работа дома и на виноградниках. Кристина жила одной своей большой любовью и работала с неиссякаемой энергией. Любила и трудилась она, как бы поклоняясь божеству, до краев наполненная отвагой, как все те люди, которые нашли на свете не только то, что искали, но и почти все то, о чем мечтали в сказочные годы своей зеленой юности.

Поначалу хозяйственные успехи Урбана настроили ее на тот приятный лад, когда доверие жены к мужу возрастает до бесконечности. Тогда жена не чувствует в душе никакого протеста, видя, как видела Кристина, что муж берется за дело новое и необычное; на месте Кристины любая из волчиндольских женщин, недоверчивых от рождения, по меньшей мере дрожала бы в страхе, ожидая, чем кончится мужнина затея. Кристина считала Урбана разумным и дальновидным хозяином, человеком удачливым. А ведь из простой супружеской привязанности к мужу вырастало — да и теперь еще вырастает — все ее счастье, столь широко разветвившееся над ее головой. Она еще твердо верит, что все большое, хорошее, чудесное, что окружает ее днем и усыпляет ночью, — исходит