Красное вино - Франтишек Гечко

Через несколько дней, немного оправившись, Микулаш угрюмо заявил, что к родителям больше не вернется. И Урбан, основательно поразмыслив, согласился с ним. Он, правда, для очистки совести уговаривал брата вернуться, но в душе радовался его упорству. Так и виделся ему отец, исходящий злобой. И старший сын от всего сердца желал ему как можно больше подобных «радостей». Урбану было приятно, что вот и Микулаш взбунтовался против габджовской тирании, потому что брат, по сути, сделал почти то же, что и сам Урбан, удравший в Волчиндол с молодой женой. Правда, прегрешение Микулаша не так уж страшно, чтоб ему нельзя было возвратиться, и обида от родителей не настолько смертельна, чтоб обязательно бежать из дому… Но дело-то в том, что раз уж Микулаш навострил лыжи — назад ему не было пути, даже если б он и захотел. Отец — и это прекрасно знают оба, и Урбан и Микулаш, — не так-то легко простит. Если б Микулаш весь великий пост простоял на коленях, и то отец не дал бы прощения. Требуется очень долгое время, чтобы Габджи собрались с силами вымолвить слово «прощаю». Черт с ним, с зерном, — старый Габджа думал о нем только в первые минуты, да, в конце концов, Микулаш уже и расплатился за него собственной шкурой; нет, тут дело в другом — в непокорности, в строптивости, в неслыханной дерзости! Если б Микулаш остался, выспался бы, одумался за ночь и на другой день при всех стал бы на колени перед отцом, попросил бы прощения — тогда дело другое. Через день-два все пришло бы в норму.

Волчиндольские Габджи одолжили Микулашу немного денег — на дорогу до Вены и на первое время, пока не подыщет работы. У них у самих было мало, чтоб еще раздавать, но они дали охотно и с внутренним удовлетворением, хотя подобного рода ссуды имеют неприятные свойства. Грешный брат прожил у них дней десять, оставил им свои бинты и вышел по тропинке на макушку Волчьих Кутов, откуда ведет уже прямая дорога в широкий мир. Урбан с Кристиной постояли на пороге, а когда Микулаш уже скрылся из глаз, махнули рукой, как бы прощаясь со своими денежками, и вернулись в дом.

Однако через полгода наши кредиторы исправно получили свои деньги назад и даже вдобавок ящичек с игрушками для детей. А на дне ящичка лежало вежливое письмо, написанное по-чешски:

«Мои дорогие! По своем приезде в столицу Нижней Австрии несколько дней жил я очень скверно. К счастью, попал я к здешним чехам и, получив место в ресторане, сделался младшим официантом. Выучился языкам и неплохо зарабатываю. Сердечно благодарю за оказанную помощь и шлю привет вам и вашим деткам. Прошу также передать привет бабушке. Ваш, добром вас поминающий брат и деверь

Микулаш.

Вена, дня 25 августа 19. . .»

Пока «добром поминающий брат и деверь» прилично зарабатывал и блаженствовал в Вене — вернее, тотчас после его ухода, — на волчиндольских Габджей обрушилась напасть.

Зеленомисский Михал Габджа, который уже начал примиряться с Урбаном — уже наполовину простил сыну и женитьбу, и побег из дому, и, сраженный появлением на свет еще двух внуков, даже серьезно подумывал о том, чтобы дать Урбану в пользование какое-нибудь поле, например Долинки под Гоштаками, или помочь ему выплатить долг, — теперь страшно на него разгневался. Старик был уверен, что именно Урбан дал Микулашу возможность уехать далеко, где тот осмеливался дышать и не дохнуть с голоду да еще отписывать парням и девкам в Зеленой Мисе, что ему-де теперь море по колено. Старый Габджа едва не лопался от злости. А Веронику просто выворачивало наизнанку. Посему старики слали обоим своим сыновьям такие родительские благословения, что, если б они, не дай боже, исполнились, того и другого в тот же час хватил бы кондрашка: одного — в волчиндольской расселине, второго — в венской ресторации.

Однако постепенно все упорядочивается: зеленомисский богач нанимает конюха и усердно подыскивает для Иозефки мужа, хотя девка стойко сопротивляется. Жена богача куда непосредственнее: перед самым костелом ударила Кристину по лицу кулаком, крича: «Счастье твое, мерзавка, что вовремя убралась из моего дома, не то получила бы пинка!»

В это время всем уже стало ясно: морозы отошли, и божий мир через неделю-другую перевалится в весеннюю борозду.

Именно в эту пору у Магдаленки Габджовой распухли железки. Три дня лежала она пластом в жару. На четвертый день села в постельке, закутанная платком, и Кристина, невыспавшаяся, похудевшая, напоила ее настоем ромашки. За окном валил мокрый снег, в комнате стоял полумрак, и не видно было, до чего осунулся и побледнел ребенок. От круглощекой куколки, какой была Магдаленка в прошлое рождество, осталось совсем немного, зато в ее чертах резко проступила Кристинина красота. Магдалена — прелестный ребенок, с таким тонким личиком, что оно кажется прозрачным. Марек тоже не урод, но и не красавец. А близнецы слишком малы для сравнения. Магдалена же нечто такое, чему не найдешь соответствия во всей округе. Она достигла уже того возраста, когда дети обретают лицо, когда начинают смотреть на них как на людей с собственными именами, — они перестают быть «малышками» и становятся «Магдушками». И по Волчиндолу начали шушукаться и даже громко говорить, так, чтоб услышала Кристина, говорить с оттенком полуискренней жалости — что девочка не иначе как помрет: уж больно она хороша, такие красивые дети не жильцы на этом свете… Кристина считала подобные речи глупыми, но все же они доставляли ей неприятные минуты. Она не верила кумушкам, но за время болезни, уложившей Магдаленку в постель на долгие недели, бедняжке пришлось крепко держаться, чтоб не поверить им.

И теперь, глядя на дочку, которая уже сидит в кроватке, потому что горлышко у нее больше не болит, — не верит Кристина нашептываниям. С благодарным чувством поднимает она глаза на образ пражского младенца Иисуса над кроватью, — только голова его выглядывает из пышных дорогих одежд. Кристина чувствует себя довольно бодрой, хотя несколько ночей почти не спала. Марек в школе, близнецы спят в широченной люльке; слышно, как в садике Урбан обтесывает колышки для виноградника. Сейчас, может быть, часа три пополудни. Кристина сидит у люльки, чинит белье. Напряжение, длившееся около недели, отпускает ее. Она совсем свежая и легкая. Легки и приятны и мысли, что клонят ей голову на грудь. Она не