Красное вино - Франтишек Гечко

А это совсем не одно и то же! На примере Волчьих Кутов он уже на следующий год после посадки американских черенков понял: обновление виноградника — вещь дорогостоящая, да притом и небезопасная. Это вроде строительства нового дома: как бы постепенно ни строил, все равно истратишься дотла, — а потому за новый дом берутся, когда уже на старом крыша проваливается. Урбан чувствует: если виноградник на Воловьих Хребтах опрыскивать сероуглеродом, он продержится еще с пяток лет. Да ведь и уродит же хоть что-нибудь! Урбан не может себе позволить отказаться пусть от части урожая. Не настолько он смел, чтобы, поддавшись обычной своей дальновидности и понимая, что когда-нибудь настанет и его черед, выкорчевывать здоровые кусты за пять-шесть лет до того, как их черти возьмут! И в то же время Урбан боится того дня через пять-шесть лет, когда черти действительно возьмут его виноградники. Что тогда? Как перебиться еще четыре года, пока начнут родить привитые лозы? Много тяжелых раздумий было у Урбана, прежде чем он решился подсадить к каждому третьему кусту черенок «американца». Расположил он их так, что черенки образуют не прямые, а косые ряды.

Американские черенки растут как в сказке. Чем больше слабеют старые кусты, тем пышнее разрастаются дички. Их рост подсказывает Урбану дерзкий замысел, которого он сам пугается. Он и не надеется на удачу, вполне понимая, что при обновлении виноградника на Воловьих Хребтах его могут постигнуть такие же мучения, потеря денег и долгое ожидание, как и тогда, когда он обновлял Волчьи Куты. А замысел Урбана заключается ни более и ни менее как в том, чтобы взамен каждого старого куста, вывороченного из земли заступом, у него заранее был выращен новый куст в полной плодоносной силе!

Когда дикий виноград вступил в четвертый год развития, в доме Урбана появился некий человечек в очках. Кристина никак не могла взять в толк, что ему надо, зато Урбан встретил его сердечно и ухаживал за ним и потчевал его, словно самого короля. Водил человечка по Волчиндолу да мотал себе на ус: чему тот улыбался, отчего морщился, чем интересовался всерьез. Этот человечек, выждав пасмурный денек, принимается за прививку. Урбан вне себя от удивления — так легко, быстро и ладно проходит операция! Надрезать дичок, приготовить благородный привой, обмотать место сращения резиновой лентой — все это дело нескольких секунд. Через три дня человечек отправился восвояси. Урбан проводил его до блатницкой станции, полный благодарности и почтительности. Еще бы! Человечек обучал его самой разумной работе, какая только существует на земле. По важности и сходству приемов она не отличается от ремесла врача: тут тоже надо действовать быстро и добросовестно; хотя, спору нет, операция на человеческих телах куда ответственнее, чем прививка зеленых виноградных побегов.

Несмотря на утверждение человечка в очках, будто специалистов, умеющих делать прививку на зеленых кустах, можно по пальцам сосчитать, Урбан Габджа поступил по-своему. С середины июня до середины июля, в предвечерние часы или в облачные дни, он привил благородную лозу ко всем наиболее сильным «американцам». Колдовал своим ножичком, обматывал резинкой. Зеленая прививка настраивает его на праздничный лад. И когда на привитых побегах начали набухать плодовые почки, когда увядшие было прутики снова налились жизнью, Урбан чуть не запрыгал от радости. Тем более что подавляющая часть его работы оказалась успешной. Он дрожал от волнения, когда волчиндольцы заходили поглядеть завистливым, глазом на его новые лозы. Но он уже считает этот способ размножения виноградника таким обычным, что и не думает гордиться.

К осени надрезы заросли, побеги зеленели на славу, а некоторые из них даже принесли плоды; но, по совету того же человечка в очках, Урбан срезал эти гроздья еще незрелыми, чтобы дать побегам окрепнуть. И осенью, едва опали листья, Урбан сделал отводки от новых кустов, в виде треугольников, между старыми. Он надеется, что удобрение, которое он внес в ямки отводков, поможет и старикам прожить при молодых хотя бы еще один год. С этой же целью он подрезал старые кусты необычайно низко — пусть выдадут, что могут, прежде чем заступ ударит по их корням.

Ах, Урбан, Урбан!

Если б не тяжба с Панчухой, — а она тянется почти три года, захватив в свой водоворот чуть ли не весь Волчиндол, — он был бы вполне счастлив. В первый же год отводки принесли такой урожай, какой побеги, привитые в зимнее время, дают только на четвертый! Но что проку, когда все, что он предпринимает, оканчивается одной только горечью. Шимон Панчуха, хотя Урбан нанес ему не такое уж увечье, таскался от одного врача к другому, а потом пошел по адвокатам. До того дело дошло, что в суд вызывали чуть ли не всю деревню. Сначала Урбана оправдали, но Панчуха подал на пересмотр. Потом дело выиграл Панчуха, и на пересмотр подал Урбан. Он, можно сказать, проигрывал всегда: два раза в сливницком суде, два раза в Западном Городе.

Но вот объявили окончательный приговор: присовокупили условное наказание, полученное им за старую тяжбу с Панчухой — и вышло, что надо ему отсидеть целый месяц да еще покрыть судебные издержки. Тут молодой Габджа понял, что он безвозвратно погиб.

И он поднял руку, погрозил Панчухе. Судья прикрикнул на него. Тогда Урбан, в припадке гнева потерявший самообладание, взревел:

— Панчуха подлец! Медаль бы тому, кто его прибьет, а не тюрьма да судебные издержки!

Его вывели.

Урбан прикинул, что отсидка в тюрьме и уплата судебных издержек поглотят по крайней мере всю прибыль, которую принесли ему в этом году его смелость и дальновидность. Не думал он, что так пострадает по милости Панчухи! Выложил несколько сотен, а душою извелся на добрые тысячи. Находит на него порой такое, что жизнь кажется ему совершенно бессмысленной: как ни бейся, все равно ничего не достигнешь! Урбан сравнивает себя с улиткой, которая десять лет трудится, чтоб взобраться на стену, — и в одно мгновенье падает снова наземь!

Проигранное дело тяжелее, чем на Урбане, сказалось на Кристине и было для нее большим наказанием. Он искал у нее утешения, а она не умела утешить, потому что страдала и за него. Урбан больше всего нуждался в ободрении — и любовь Кристины заставила ее считать Урбана своим пятым ребенком. Чем больше он впутывался во всякие сложные предприятия и в споры, тем сильнее она его жалела. Но в то время как он в своих спорах терял сотни, она едва успевала тяжким трудом собирать медные пятаки!

Получилось так: Урбан понимает землю и растения, зеленеющие на ней, старается возместить