Красное вино - Франтишек Гечко

он пьет, чтоб поднять настроение. Одно его утешает: он не одинок, у него есть единомышленники. Правда, он знает, что встал на подлый путь, и единомышленники его — подлецы. Даже песенка, любимая песня Восайнора — и та подлая. Но ничего, главное — теперь он им покажет… голодранцам паршивым!

Nagyságos kisasszony felmászott a fára!..

СВОЙСТВА, КАКИХ НЕ ХВАТАЕТ ВОЛЧИНДОЛЬЦАМ

У Урбана Габджи много таких свойств, какие редко встретишь в Волчиндоле. Он разумный человек, да к тому же еще смелый и дальновидный.

Пусть его гнетут долги, пусть каждый год ему наносит удар то природа, которая не любит мудрствующих одиночек, то семья, которая разрастается что-то слишком быстро, — он все равно упорно корчует виноградные кусты на Волчьих Кутах и сажает в прогретую землю американские черенки. Он привередлив в выборе благородных лоз. Отвергает все, что плохо удается в Волчиндоле, и не боится трудностей, отыскивая сорта, родящие сладкую раннюю ягоду.

Этот человек вовсе не воображает, будто владеет бог весть какими познаниями. И он давно перестал верить тому, что слышал в молодости, еще когда жил в Зеленой Мисе: будто все волчиндольцы с детства мешком пришиблены. Ой нет, не пришиблены они мешком! И разница между ними и Урбаном в том, что если они без передышки роются в земле, то он иной раз кинет взгляд вокруг, и даже, бывает, отойдет в сторонку, если подумает, что взгляд со стороны может помочь работе. Очень похвально, что в армии он успел выучиться другим языкам, и потому в зимние месяцы он может, пусть коряво, писать письма и таким образом узнавать ответы на все те мысли, что сверлят ему голову. Время от времени Штефан Негреши приносит Урбану письма со странными надписями на конвертах: то «tekintetes úr», то «geehrter Herr»[29].

А этот «tekintetes» и «geehrter», едва только запахнет весной, уже тащит с железнодорожной станции в Блатнице закутанные в солому саженцы, связки каких-то прутьев, ящички с рассадой, мешочки с клубнями. За четыре года он полностью обновил Волчьи Куты. Половина лоз уже плодоносит. Остальные волчиндольцы, кроме Оливера, Апоштола да еще двух-трех любителей новшеств, для которых Урбан сам выращивает саженцы и которые стараются подражать ему, — остальные волчиндольцы усиленно сопротивляются «американцам». Богатые могут себе позволить эту роскошь — у них, конечно, хватит денег на сероуглерод, — а бедные боятся увязнуть в длительной и необычайно сложной работе. Урбану стоило больших усилий убедить Сливницкого, что надо перекопать часть кооперативного участка под Бараньим Лбом и высадить там тысячу американских черенков. Он сам принес в мешке эти черенки, выращенные на склонах возле Западного и Голубого Города. А когда на них налились почки и образовались корешки, он пересадил их во взрыхленную землю. «То, что я сделал, — сказал как-то Урбан Оливеру и Апоштолу, — когда-нибудь спасет Волчиндол». Они не очень-то поверили Габдже, зато сам он знал, что, кроме отчаяния при виде филлоксерных пятен, распространившихся почти во всех виноградниках, в Волчиндоле теперь зреет и надежда — в образе «бернардинских прутьев», которые храбро принялись на участке под Бараньим Лбом и лезут вверх по шпалерной проволоке.

Однако, пока во спасение волчиндольцев растут эти «бернардинские прутья», Урбан Габджа выдумывает новые чудачества. Накануне пасхи, незадолго до той поры, когда деревья наливаются соками, он срезал ветки с некоторых яблонь и груш — с тех самых, на которые Кристина давно махнула рукой, — и в разрезы, под кору, вставил привой от других сортов. Обвязал их лыком, замазал варом, а рядом прикрепил прутики, чтоб птицы не садились на привитые веточки. Оказалось, что поступил он правильно и, вопреки всякой болтовне, результатов ждал недолго. Это так увлекло его, что, несмотря на протесты Кристины, он привил не только плохие, совсем бесплодные деревья, но и те, которые приносили летние сорта. Поднялся шум: Габджа портит творения всевышнего! На самом деле он только исправлял его — делал прививки! Ведь летние сорта яблок и груш нельзя ни продать, ни сохранить на зиму. А в Волчиндоле таких плодов родится устрашающее количество.

Если не считать нескольких свихнувшихся, никто не последовал примеру Габджи, хотя он сам предлагал кое-кому привести в порядок сад. Лишь Сливницкий да Райчина попросили его сделать прививку, каждый — на одном бесплодном дереве. Урбан исполнил просьбу Райчины; а у яблони Сливницкого только слегка отгреб землю от корней да перерубил корень-другой — и сказал, что жаль портить дерево. Старик рассердился было на Урбана, — но забыл свой гнев, когда цвет на яблоне опал и завязались плоды.

К тому времени, как виноград на Волчьих Кутах, привитый к бернардинским черенкам, начал уже с грехом пополам плодоносить, Урбан подсадил в междурядья персиковые деревья. Притащил их на собственном горбу со станции в Блатнице, тщательно обернутые соломой. В Волчиндоле не признают персиков: мелкие плоды, мякоть от косточки не отдерешь и горчат на вкус. Никто их не покупает. Когда же Урбан посадил у себя восемьдесят деревцев, многие так и ахнули. Никто бы слова не сказал, посади он два-три деревца, где-нибудь в уголке, — а он восемь десятков, да в лучшем месте, где жарче всего печет солнце! На каждые сорок кустов винограда — одно персиковое дерево! И даже поливал их все лето.

Зачем бы стал Урбан объяснять, что и персики бывают разных сортов, если его не спрашивали? Да ему почти и некому было рассказывать, что на самом деле персики — ароматные сочные плоды, карминно-красные, величиной с кулак. Трудно рассказать это людям, знавшим только волчиндольские персики.

В винограднике на Воловьих Хребтах у Габджи растет шесть черешен с мелкими светлыми водянистыми ягодами; они плодовиты на удивление, но ягоды не продашь. Деревья эти уже старые, много испытавшие на своем веку; их грубая кора местами потрескалась, а кое-где даже подгнила. От раскидистых ветвей осталась едва половина — ветки обломались, сучки сгнили. Но рубить черешни жалко: надо и деревьям дать дожить их большую жизнь.

Однако Габджа подсадил девять новых: три ранних «маевки», три сладких «сердцовки», три «хрущовки» с огромными мясистыми ягодами. Поступить так ему посоветовали в письме, в котором его величали «geehrter Herr». Вообще Урбан делает все как-то несогласно с волчиндольскими порядками. Не довольствуется хорошим, когда где-то есть лучшее, не мирится с обходным путем, когда можно пойти напрямик. Просто он понимает: человеку вовсе не обязательно обрастать мхом!

Много забот доставляют ему Воловьи Хребты. Они плодородны, там лучшая земля в Волчиндоле. Но виноградник там уже старый, местами слабеет, — и Урбан не знает точно, от старости или от филлоксеры.