Красное вино - Франтишек Гечко

Мужики загомонили:

— Постоим друг за друга!

— Одолеем!

— Верность не нарушим!

Лицо Сливницкого стало веселее.

— А коли так — предлагаю заглянуть в окрестные корчмы, поговорить о поставке вина да завербовать владельцев, — хотя бы тех, кто знает нас как людей честных, — пусть они внесут нам аванс в виде паев.

— Правильно! — радостно воскликнул Эйгледьефка. — И с этим лучше всех справятся Сливницкий и Апоштол! — слова его звучат почти повелительно.

— Сделаем, Оливерко мой! Да и должны мы это сделать, коли хотим заняться коммерцией. Только боюсь я. Не смейтесь надо мной: Большого Сильвестра боюсь. И его двух — двух уже! — подпевал, Панчуху и Восайнора.

Оливер рассмеялся. Габджа стиснул зубы.

— Одного-то Сильвестра, конечно, бояться нет нужды. А вот Сильвестр в союзе с другими — этого, поверьте, нам нужно опасаться! Не знаю, чего бы я сейчас не дал за то, чтоб можно было не бояться их!

— Они того не стоят, чтоб их бояться! — строптиво бросил Оливер.

— Ах ты мой храбрый Оливер, уж я-то знаю! Соедини злобу богатея с ненавистью — получится месть. А всякая месть — дело подлое! Не бойтесь ненависти и злобы, но дрожите перед подлостью! Болебрух зол и ненавидит нас; но сам по себе он еще не подлец. Подлецом он делается, только когда стакнется с Панчухой и Восайнором. А за этой объединенной подлостью, если не ошибаюсь, стоит сотня ютров земли.

Оливер перестал усмехаться. Габджа потупился. Староста почесал в затылке. Райчина откашлялся. Апоштол одобрительно кивнул.

— Не воображайте, будто Восайнор — этакий невинный ребеночек, — продолжал Сливницкий. — Он нам еще наделает хлопот.

Мужики ждали, что в защиту такого своего мнения Сливницкий приведет какие-нибудь веские доказательства, но старик перебрался на другую тропку.

— Надо быть всегда настороже. Наши одиннадцать пар глаз, одиннадцать пар ушей, наши головы — все должно быть настороже. Нам нельзя спускать глаз с кредитного товарищества, потому что только на его средства мы можем пустить в ход виноградарский кооператив. Не забывайте — нам вверили свои деньги доверчивые люди, а нигде ведь не сказано, что доверчивый человек устоит перед искушениями нечистого…

Сливницкий добрался до цели.

— Я знаю, о чем вы думаете, — молвил Габджа и принялся объяснять Оливеру, чего опасается Сливницкий.

— Но это еще не все! — продолжал старик. — Члены кооператива нам не присягали на верность. Деньги у них есть, и вкладывать они могут, но что, если им придутся не по вкусу новые порядки, которые мы заводим? В один прекрасный день услышат они какие-нибудь сплетни и скажут себе: «Стоп! Тут что-то не так», — и доверие их, еще не окрепшее, мигом вырвет с корнями ветром, что испокон веков дует с Оленьих Склонов. Вот, скажем, ни с того ни с сего вдруг начнут шептаться: мол, как же да чем же отвечают члены кооператива? зачем да к чему все эти новшества? — о них в Волчиндоле никогда и слыхом не слыхали… Пойдут шушукаться о том, сколько мы себе берем из общей кассы за труды, и о том, что все кооперативы, мол, от нечистого, да и что, если лопнет дело? Поняли, ребятушки, о чем я?

— Поняли!

— И знаете, чего хочу от вас?

— Знаем!

— Ну что ж, тогда нам остается только распределить между собой труды и обязанности, чтоб каждый знал, где его место.

Тут Сливницкий окинул взглядом Габджу и Оливера.

— Вы двое займетесь тем, что будете все записывать, регистрировать и учитывать!

Старик перевел глаза на старосту.

— Я! — воскликнул тот.

— Тебе поручается касса. Выплачивай и принимай деньги.

— Ладно.

— Мачинка с Пажитным! Следите, чтоб виноград сортировали: белый отдельно от черного, здоровый от гнилого, сладкий от кислого. Да чтоб фрукты обирали, а не трясли деревья! И брать только яблоки и груши — только зимние сорта, только здоровые, одинаковой величины; да чтоб их не побили! И чтоб в винодельнях, в подвалах чистота была! Закваску чтоб брали только от нас! Этого требует Габджа… пусть будет, как он хочет.

— Многовато для двоих, ну да ладно…

— А мы вам еще «Незная» придадим!

— Правильно! — воскликнул Райчина.

— Ребро и Цибик пусть выдают и продают товар — так будет лучше всего. Пусть привозят его и взвешивают. Но смотрите: отпускать только за наличные! Выдавать товар только вечером. И держать только самое нужное: муку, дерть, отруби, сахар, соль, — и еще все то, без чего, как дело покажет, нельзя обойтись. Хорошо, что у Цибика лошадь есть. И привезет, и развезет, и отвезет.

— Славно!

Сливницкий нашел глазами Апоштола.

— А ты, мой милый Павол, ты будешь вместе со мной хозяйничать. Будешь решать, что купить да где купить. И думать о том, как и кому продать. Короче: старайся добыть полегче, подешевле да повыгоднее превратить это в деньги. Будешь приманивать покупателей, ходить за ними, спорить и договариваться с ними.

— А я? — подал голос Райчина.

— Не бойся! Не забыл я тебя, Филипко! Ты прежде всего смотри, чтоб в кадки закладывали только зрелую, здоровую сливу, и только «быстрицкую» и «дуранзию». Будем готовить первосортную сливовицу, а не помои. Какова брага — такова и сливовица. Да еще следи за прессами, чтоб не перегревались. В общем, все водочное дело будет в твоих руках.

Райчина сам не свой.

— Спасибо! Принимаю!

Все улыбаются, и Сливницкий вместе с ними. Но старый пророк еще не кончил. Лицо его наморщилось.

— Напоследок я оставил самое щекотливое дело. И высказаться-то страшно.

— Слушаем! — крикнул Райчина.

— За наши труды — никому ни гроша!

Тишина.

— Только Ребру заплатим немного и Цибику. Им нужно. Из нас они самые бедные. Но тоже только в конце года. А пока отпустим им в долг кое-что на пропитание.

— Правильно! — выкрикнул Мачинка. Остальные в знак согласия кивнули.

— Спасибо! — поклонились Сливницкому Ребро и Цибик.

В то же воскресенье, в тот же праздничный час, в погребе Болебруха на Оленьих Склонах, в этом подземном царстве винных бочек, где множество боковых ответвлений и переходов, попивали винцо трое: Большой Сильвестр, Шимон Панчуха и Леопольд Восайнор. Они сидели за дубовым столом в одном из боковых помещений, под заплесневелым кирпичным сводом. Сильвестр с умыслом посадил гостей напротив себя — хочет видеть их лица. Он не пьян. Он на редкость трезв. И Панчуха держится. Одного Восайнора разобрало — дубасит кулаком по столу так, что подскакивают стаканы, и горланит:

Nagyságos kisasszony felmászott a fára!..[28]

Болебрух и Панчуха хлопают в ладоши.

Они явно рады Восайнору, Рады, несмотря на то что самого Восайнора они, строго говоря, ни во что не ставят. В другое время — не теперь, когда им приходится нести