Красное вино - Франтишек Гечко

Конечно, Сливницкий со своими людьми взялись за дело без оглядки, дерзко. А это означало взвалить себе на плечи много забот. Построить одним махом школу и кооператив не так-то легко! Рабочих-то рук нашлось довольно, но загвоздка была в другом. На школу еще выдали небольшое пособие из округа, да и из жупы[26] тоже, но в кооперативный дом пришлось всадить тысячи кровных денежек. Один Мишо Вандак смастерил бочек на триста гектолитров, все бадейки, четверти, ковши и кадки, и даже оборудование для прилавка, ящики и полки для фруктов и бутылок, кадки для браги из слив. Всю весну и все лето работал Вандак только для кооператива. Перегонный аппарат, винный фильтр, машинка для закупорки бутылок, насос со шлангами, без чего не мог обойтись кооператив, тоже сожрали кучу сотенных бумажек. Ко всему тому кооперативная деятельность, как ее ни упрощай, все равно делилась на три части: удовлетворение важнейших бытовых и производственных нужд членов кооператива, продажа вина и фруктов и — изготовление сливовицы и ракии.

Но веревку, которую уже начали вить, трудно порвать. Сливницкий чувствовал, что взялись они за дело несколько необдуманно. Он понимал, правда, что смелость — корень удачи, но успех кооператива зависел и от других обстоятельств, не подвластных человеческой воле. Что, если Габджа не справится с бухгалтерией без помощи учителя, которого не сумели уговорить? Что, если вкладчики заберут свои деньги и тем самым подорвут источник кредита? Или если волчиндольский люд не сдержит обещания, откажется поставлять вино, фрукты, брагу для сливовицы? Не раз от подобных мыслей мороз пробегал по спине старого Томаша. Кооперативный центр в Пеште[27] помог добиться необходимых лицензий и вместе с пожеланием удачи прислал несколько венгерских инструкций о том, как вести приходо-расходные книги — и ничего больше. Волчиндольцам самим приходилось заботиться о сбыте вина, фруктов и ракии со сливовицей.

Накануне сбора винограда Сливницкий созвал в новом кооперативном подвале всех своих помощников. Советоваться-то они советовались уже давно, всю весну и все лето, — теперь было, пожалуй, нужно распределить обязанности да еще раз повторить, какие трудности придется преодолеть во что бы то ни стало.

В подвал, где его встречает уже десять пар глаз, Сливницкий спускался, охваченный страхом. Он не вполне уверен в себе. У него такое чувство, какое бывает у людей, отправляющихся в дальний путь, в неведомые края, и не знающих, когда они вернутся — и вернутся ли вообще. На секунду ему показалось, что свод подвала рушится, погребая не только его самого, но и тех десятерых… Последние, однако, встречают своего пророка дружными хлопками. Это ободряет Сливницкого. Дубовые подставки и новые бочки пахнут свежей древесиной. Кисловатый запах возбуждающе действует на старика. Сюда, глубоко под землю, в полумрак, созвал он своих соратников для последнего «доверительного разговора». Пожимая всем руки, он велит снять меньшие бочки, поставленные на большие вдоль стен, и сесть кому где угодно. И навострить уши. И напрячь свой ум. Последние пожелания излишни: присутствующие и без того насторожились и ум свой напрягли до крайности.

— Милые мои! — тихим голосом начинает, стоя, Сливницкий. — Прежде всего, признаюсь, обрадовался я, когда нашел здесь всех вас. Это я считаю добрым предзнаменованием: потому что один человек у нас не сделает ничего, а все вместе мы свернем горы. Помните это!

Тут он нарочно делает паузу и по очереди смотрит каждому в лицо. Впереди других — могучий Бабинский с тучным Апоштолом. Сидят как истуканы. «Этих никто с пути не своротит», — подумал старый Томаш. По обеим сторонам старосты и Апоштола поместились на бочках тонкий Мачинка и приземистый Пажитный с заячьей губой; левее — добродушный, тощий Цибик. «В лице этих трех я имею все, что есть в Волчиндоле дельного и трудолюбивого», — мысленно подводит итог Сливницкий. Райчина стоит, прислонившись к бочке. К нему тесно прижался Ребро, как бы закрывая от опасности собственным телом. Напротив них, почти в таких же позах, застыли рыжий Эйгледьефка и Габджа — словно худшее с лучшим. «А это — мои воины!» — улыбнулся Сливницкий. Десять улыбок ответили ему — веселые и серьезные, хмурые и светлые.

— Открываю наше собрание, — благоговейно произнес старый Томаш, и улыбка сошла с его лица, освещенного пламенем свечи.

На лица мужиков ложится суровая серьезность. Сливницкий тяжело выговаривает слова. Как будто что-то сдерживает его.

— Мы объединили тридцать один двор в Волчиндоле. Для полного счета нам не хватает двух дворов. Примем это к сведению. Но оно и хорошо, что мы не все тут. Пятьдесят пять членов кооператива разобрали двести двадцать шесть паев по числу ютров земли, и то с разрешением выплатить паи наполовину натурой — вином и фруктами. В деньгах это получается одиннадцать тысяч триста крон. Четыре члена взяли сто пятьдесят паев… Но не стоит говорить об этом. Лучше просто принять к сведению.

— Ох, уж эти мне Болебрух с Панчухой! — проворчал Оливер, но Сливницкий сделал вид, будто не слышит.

— Кооперативный дом со всем, что в нем есть, со жрал более двадцати тысяч крон. Другими словами, мы почти висим между небом и землей, А этого, ребята, просто принять к сведению уже мало…

— Повысить пай! — предложил Райчина.

— Нет! И еще раз нет! — возразил Сливницкий. — Я и без того уже дивлюсь, как это волчиндольская беднота сумела внести то, на что подписалась! Давайте помнить, что с народом надо обращаться так, как умный родитель с детьми: не наказывать два раза за одну провинность! Нужно только одно — и это «одно» в нашем кооперативе есть — доверие! И не дай бог, если мы это доверие обманем, пусть даже из добрых побуждений, или если мы… да лучше нам провалиться! — если злоупотребим…

Все молчат.

— Как мы завоевали доверие? Мы старались действовать по-хорошему, прямо и честно. Народ это понимает. Он умеет различать добро и зло, правду и кривду, честность и ложь. Мы действовали честно и потому привлекли людей к кредитному товариществу, уговорили их выпустить облигации, помогли погасить долги Большому Сильвестру… Это людям по душе! Сделали мы доброе дело: продали людям муку, да дешевле, чем продавал Болебрух! А это уж подавно людям по нраву. Вообще вот что давайте запомним: надо делать то, что нравится народу, потому что дурным он гнушается, несправедливым, нечестным — брезгует. Делать добро — все равно что шагать прямо, действовать по совести. Однако для нас, одиннадцати человек, есть и другие законы…

Тишина. Староста, восхищенный речью Сливницкого, которую он так и впитывает, воскликнул:

— Слушай, ребята!

— Для нас, одиннадцати человек, действует солдатское правило: поддерживать друг дружку, одолевать все преграды, быть