Красное вино - Франтишек Гечко

уже на склоне Бараньего Лба, дом виноградарского кооператива с просторным погребом, — год этот выдался довольно сносный. Урожай был, пожалуй, даже не столько обильным, сколько полновесным. С чистой совестью можно сказать ему «спасибо». Он дал созреть такому сладкому винограду, что вино из него получилось густое, как масло; и таким ароматным сливам, что, когда варили варенье, запах доносился до самой Сливницы. Совсем приличный год! Такой, какие, быть может, не особенно хвалят, но зато и не ругают.

Вот только учитель, что прибыл осенью в новую школу откуда-то из горных районов, оказался жидковат: человек молодой, безусый и хлипкий. Учить-то он учит хорошо, потому что дерет детей и за волосы и за уши. Пить он тоже научился — да так, что стал напоминать сосуд с дырявым днищем. Звать его Леопольд Восайнор. Единственное, стоящее в нем упоминания, — это смазливая физиономия, с кожей, отдающей краснотой и обрызганной веснушками.

Сначала молодого человека поселили у себя Сливницкие. Старый Томаш рассчитывал приспособить его к работе в кооперативе, потому что для Габджи хватало дела и в кредитном товариществе, где с каждым месяцем прибавлялось работы. Однако учитель не проявил никакого интереса к кооперативной деятельности, зато завел шашни с дочкой Сливницкого Анчей. За все, что выдается на ее пышном теле, хочется Восайнору подержаться руками. Старый Томаш, выпив для куражу, вынужден был как-то в воскресенье за обедом спросить жильца, не собирается ли он жениться на Анче, коли так льнет к ней глазами-руками. И тут произошло то, чего никто не ожидал: любезный Леопольд сначала покраснел от стыда, потом побледнел от злости, отложил ложку и, не простившись, удалился в дом Панчухи. Оттуда, накачавшись вином, он послал передать Сливницкому такое, что и повторять неудобно.

Все это еще больше запутало и без того сложные взаимоотношения в Волчиндоле. Панчуха и Болебрух обрели в лице Восайнора сообщника, о каком и мечтать не смели. Они с удовольствием кормят и поят его. А он, пройдоха, с первых слов понял, что они за птицы и чего от него хотят. Ему выгодно продаться им со всеми потрохами — ведь после этого он сможет как сыр в масле кататься. Он сможет, например, разъезжать в Болебруховой коляске, совать свой нос в дела общины и выступать в таких ролях, на какие не отважится ни Сильвестр, ни Шимон, при всей их злобе против волчиндольских новшеств и при всей их подлости.

Большой Сильвестр и не хочет быть подлым. О нет! Он всегда думал, что ни от кого не зависит и никому кланяться не должен. Наоборот — от него зависят односельчане победнее, а в Волчиндоле ровно половина таких, которых нужда заставляет прибегать к нему с просьбами.

Сначала, пока он отражал нападки Оливера и с помощью Панчухи притеснял Габджу, ему все было трын-трава. Он только хохотал, зная, что уж кому-кому гореть последнему, но только не ему. Но когда Сливницкому при энергичном содействии «голодранцев», как он называл Оливера и Урбана, удалось основать в Волчиндоле товарищество, кооператив и построить школу и тем самым замутить голову общине — Большой Сильвестр смекнул, что дело плохо. Первым человеком в Волчиндоле стал Сливницкий.

Какое-то время спесивый богатей тешил себя надеждой, что из кредитного товарищества и из кооператива ничего не выйдет, что нет такой силы, которая загнала бы в них волчиндольскую голытьбу, что школу не достроят, а Сливницкий, потеряв сотню-другую, бросит все как есть. И — пока еще было время — Сильвестр с Панчухой даже не пытались бороться против деревенских новшеств.

Как же Сильвестр теперь жалеет об этом!

Тридцать один волчиндольский двор слушается Сливницкого! Ему подчиняются не только люди, но и тягло. Даром подвезли лес, кирпичи, черепицу, известь и песок. Даром, работая по очереди, привели в порядок участок, выкопали погреб, принялись возводить оба здания. То, чего никто не ожидал — даже сам Сливницкий, — свершилось к середине августа: дом виноградарского кооператива и школа стояли готовые! Да еще удалось сэкономить треть отпущенных средств! Будто кто подхлестнул людей: объединив свои усилия, они показали, на что способны. И теперь волчиндольцы ухмылялись, довольные собой превыше всякой меры.

И не только это.

В течение июня должники Сильвестра, — а их было много, — выплатили ему все долги, причем именно в такую пору, когда обычно в Волчиндоле денег днем с огнем не сыщешь, когда из ящика в Сильвестровом столе убывают наличные, а взамен громоздятся долговые расписки! Однако такой оборот вовсе не радует Болебруха. Коль скоро долги покрыты — конец его влиянию на волчиндольскую бедноту, которая обычно отрабатывает свой долг в любое время, когда это потребуется хозяину. Кредитное товарищество — этот «карманный волчиндольский банк», как Сильвестр насмешливо называл его, когда Сливницкий привез из Зеленой Мисы несгораемый шкаф, — оказалось сильнее, чем он предполагал. И это заставило его протереть глаза.

Едва достроили дом кооператива, в который вступили все волчиндольцы с женами — за исключением Болебруха и Панчухи, — едва покрыли дом крышей, как уже привезли муку. Сливницкий приставил к весам Адама Ребра, вернувшегося из Америки — откуда его, ободранного как липка, выманил раньше срока плач четверых малых детей, — и за два вечера муку распределили. Эйгледьефка говорил, кому сколько причитается. Габджа записывал в книгу денежную стоимость, Ребро отвешивал.

Это уже всерьез рассердило Болебруха. Испокон веков волчиндольская голытьба брала муку у него. Все свое зерно, — а у Сильвестра его было много, — он молол на зеленомисской мельнице. Голодным волчиндольцам, не имевшим, помимо виноградников и садов, никакой земли, он продавал муку, дерть и отруби. Он шел им навстречу — и цены у него были умеренные, как в зеленомисских лавках, и в долг он давал, и даже платы не требовал деньгами — только отработкой или вином. Так получалось, что каждую божью осень почти половина волчиндольского урожая переправлялась в Сильвестровы подвалы — на покрытие денежных и натуральных авансов, которые он охотно и довольно щедро раздавал зимой и летом. Теперь, как видно, всего этого он лишался. Это и приводит его в ярость. Ярость же, как известно, — такая разновидность злобы, от которой не так уж далеко и до желания мстить. Тем более что, кроме Панчухи, у Сильвестра объявился новый союзник — учитель; Сильвестр постоянно держал его в состоянии полуопьянения, чтобы тот легче соглашался на роли, недостойные самого Болебруха. Потому что бороться против одиночек, против слабого Эйгледьефки и Габджи, было легко; но против всей деревни, против сравнительно зажиточного Сливницкого, против старосты, Апоштола, Райчины и Мачинки, против спаянных рядов волчиндольской бедноты — бороться против всех Болебрух был не в силах. Поэтому он чуть не закричал от радости,