Красное вино - Франтишек Гечко

Сливницкий, Габджа — последним. Ссуда беспроцентная, с обязательством погашения в течение десяти лет. В благодарность за доверие, с каким отнеслись к нему остальные руководители товарищества, Сливницкий торжественно отказывается от всякого вознаграждения, на какое мог бы претендовать за свою работу в правлении и связанную с этим потерю времени.

ТОВАРИЩЕСТВО ТОМАША СЛИВНИЦКОГО

В погребе Томаша Сливницкого, вырытом в суглинке Волчьих Кутов, перед огромным деревянным прессом перевернута вверх дном овальная кадка, а на ней — что только душе угодно: вареный окорок, колбаса, солонина, каравай хлеба, кувшин с вином и стаканчики. Вокруг кадки на пустых бочонках сидят семеро смелых.

Спокойнее всех ест и пьет староста Венделин Бабинский. Он знает: Томаш Сливницкий зря гостей созывать не станет. И догадывается Бабинский, что у волчиндольского пророка, помимо школы, есть еще что-то на уме. До сих пор, хотя за плечами его почти семьдесят лет, Томаш еще ни разу не сделал ошибочного шага. Самому Бабинскому пошел уже пятый десяток, а это — достаточно устоявшийся возраст, чтобы не удивляться, когда затевает дело еще более устоявшийся человек. Бабинский доверяет Сливницкому и потому ест так, что за ушами трещит. Оно и подобает человеку его объема и общественного положения. И Габдже, самому младшему из семерых, не о чем раздумывать. Он ест так же, как и работает, — энергично. Окулировочным ножом отделяет от окорока тонкие пластинки; ломоть хлеба аккуратно режет на кусочки, — однако не до конца, чтобы не распадались. Смотреть приятно, как он ест. Оливер попросил отрезать себе окорока и жадно глотает огромные куски. Пьет он тоже залпом! Только Мачинка еле-еле жует, вино едва пригубливает. Ни еда, ни питье не идут ему впрок. Говорит, что-то кислое накопилось у него в желудке, отчего желудок пищи не принимает. У Апоштола левая нога чуть короче правой, он слегка припадает на нее, но силища у него — держись! Он еще сравнительно молод, а уже весь облысел; говорят, сердце у него пошаливает. Райчина похож на Эйгледьефку сложением и манерами, только лицо у него красивое, румяное, здоровое. Он любит пошутить, поддразнить людей.

Лицо у Сливницкого сегодня какое-то просветленное, одухотворенное; и всем ясно: старик высказал еще не все, что было у него на уме. Но он мастер весело потчевать гостей, подливая в стаканчики. Спорить с ним нельзя. В голосе его звенит что-то праздничное, что жалко растрачивать в будний день.

В погребе Сливницкого — кирпичный свод, затянутый плесенью; от главного помещения отходят два боковых; формой своей погреб напоминает крест. Всюду чистота. Бочки с вином хранятся в правом боковом отсеке; центральное помещение, довольно высокое, служит винодельней. В ней расставлен весь инвентарь: в глубине — деревянный пресс, по правой стороне — кадки, бочонки, дробилка, опрыскиватели, ковши и всякая мелочь. В левом, меньшем отсеке вдоль стен тянутся полки. На них разложены фрукты: яблоки, груши. Верхняя полка почти совсем уже пуста. Самая нижняя заставлена горшками и крынками. В погребе сталкиваются два приятных запаха: винный и яблочный.

Старое, выдержанное вино у Сливницкого! Пройдешь по его винному хранилищу, — а оно гораздо длиннее фруктового, — и совсем растеряешься: уж не в монастырском ли ты подземелье? Потому что на каждом шагу — новый святой… В отсеке стоят пять огромных бочек, не считая бочек поменьше и совсем маленьких, уложенных на больших и средних. Четыре громадины лежат по две с каждой стороны, и на доньях их изображены угодники или угодницы. В глубине покоится пятая гигантская бочка, гектолитров этак на тридцать; она пуста. В нее Сливницкий собирает молодое вино. На днище ее вырезан святой Урбан с епископским жезлом в руке. На бочках по правую сторону изображены святой Лаврентий со стрелами в теле и святой Фома с книгой, по левую — Мария с младенцем и святая Вероника.

В эту-то часть подвала и перебрались со стаканами в руках наши семеро смелых, после того как хорошенько наелись около деревянного пресса. Сливницкий приставил лесенку к бочкам, вытащил затычки, набрал вина стеклянным ливером и, сидя на лесенке, разлил по стаканам гостей. Свечи, прилепленные к святому Урбану и деве Марии, освещали его мудрое и справедливое лицо. Томаш Сливницкий красив даже в старости.

Место действия и само действие привели к тому, что Оливер, не в силах сдержаться, вдруг запел своим приятным, высоким, почти женским голосом:

До призыва три недели впереди…

Но Томаш перебил его:

— Позволь-ка мне, Оливерко, сказать пару слов. А потом все вместе запоем.

— Слушаем! Слушаем! — отозвались все шестеро.

Томаш Сливницкий опустился на нижнюю ступеньку лесенки, прислоненной к святой Веронике, уселся удобно, как на стуле. С ливером в руке, он восседал подобно королю со скипетром.

— Друзья мои! Много гостей побывало у меня в этом погребе, но никогда еще не был я так рад, как сегодня, когда здесь собрались вы. Созвал я вас, ребятушки, потому что вы помогли мне великое дело сделать. Это наш первый шаг. Но еще много работы в нашем Волчиндоле.

— Прикажите только, все сделаем! — воскликнул Оливер.

— Хорошо, Оливерко! Спасибо тебе!.. Не знаю вот только, имею ли я право заниматься волчиндольскими делами больше, чем у нас в обычае. Но думается мне, я уже достаточно стар и могу без ущерба сказать и то, чего у нас еще никто не говорил…

Сливницкий замолчал, как бы собираясь с мыслями. И гости навострили уши.

— Ведь мы в этой грязной дыре не живем, а прозябаем. Люди наши борются за жизнь. И скажу, что борьба эта тяжелее, чем в других местах, в других деревнях, — потому что у нас больше забот, мучений, страхов и опасностей, чем где бы то ни было! У нас филлоксера, у нас пероноспора; у нас морозы и град, — эти, правда, бывают и в других местах, но там они губят только посевы, а у нас ударяют прямо в души и сердца! У нас злоба, всякие козни и подлости; они есть и в других местах, но там они когда-нибудь приходят к концу, а у нас тянутся бесконечно! Есть у нас Панчуха и Болебрух; они, правда, вышли из нашей среды, но они не наши, — в этих людях оскудела любовь к ближнему. Есть у нас люди, которым хорошо живется; скажем прямо, это — Бабинский, Апоштол, Мачинка и Райчина! И я… Есть обиженные — например, вы, двое молодых, Габджа с Эйгледьефкой. Но есть и вовсе обездоленные, и таких у нас половина жителей — например, Ребро. Вернулся из Америки гол как сокол, и никто не спросит, чем он живет