Красное вино - Франтишек Гечко

Урбан горько усмехнулся.

— Учитель передает, что не может справиться с Мареком, слова из него не вытянет. А дочка Апоштола сказала Кристине, что Марек сидит на «ослиной» скамье! Кристина свету невзвидела.

Прабабушка задумалась. Сердце ее тронули и слова Урбана, а еще больше почти отчаянное выражение его лица. Надо собраться с мыслями.

— Ну вот что: вы с Кристиной сами еще глупенькие!

Она сказала это весело, чуть ли не со смехом. Взяла Урбана за плечи, повернула лицом к Гоштакам.

— Ступай-ка ты с богом, а я уж сама поговорю с учителем.

Вернувшись домой, она надела праздничное платье и отправилась в школу. Едва она ступила в класс, все дети — а их человек пятьдесят, — не дожидаясь «szabad»[19] учителя, весело пропели при виде прабабушки Габджи:

— Тысичертикйезушкристуш!

Учитель вытаращил глаза на необычную посетительницу. А прабабушка шла к кафедре, улыбаясь и отвечая на приветствия детям.

Учитель не совсем понимал, что старухе надо, и смотрел на нее довольно сердито. Но сердиться на прабабушку невозможно. На нее никто не сердится.

— С чем пожаловали?

— Да вот, господин учитель, коли позволите, хочу я на правнука своего поглядеть, как он учится.

Она увидела Марека в третьем ряду, одного на скамье, стоящей впереди, у печки. Кивнула ему головой, улыбнулась. И он улыбнулся смущенно.

— Слова из него не вытяну. А бить еще не хочу, это успеется, да и не пойму я — он просто застенчив или уж от роду такой?.. Знаете, бывают дети…

Прабабушка смерила учителя проницательным взглядом. Учитель опустил глаза. Ему неприятно высказывать то, что он думает. А она видит перед собой человека очень молодого и исполненного сознания собственного достоинства, мальчика, едва соскочившего со школьной скамьи. И старая женщина поняла: она имеет тут дело с чем-то незрелым, с чем надо обращаться деликатно.

— Пан учитель, пожалуйста, не сердитесь… разрешите мне попросить вас кое о чем?

— О чем же, бабушка? — растерянно спрашивает учитель, который, в свою очередь, чувствует, что отделаться от бабки можно только добром.

— Хотелось бы мне, чтоб Марко — вон тот, что у печки! — прочитал мне из букваря две-три строчки.

Учитель глаза раскрыл.

— Да что вы! Я их еще и читать-то не учил, мы только учимся называть картинки на первой странице.

— А все-таки! — настаивает прабабушка.

Настойчивость старухи немного выводит учителя из терпения. Глупая бабка воображает, что он уже бог весть чему научил олуха с «ослиной» скамьи, — а он-то еще толком и не разглядел сопляка!

— Ну, если вы уж так хотите… пожалуйста, — великодушно согласился он.

Старушка подошла к «ослиной» парте, погладила правнука по жиденьким волосам, велела вынуть букварь. Марек сделал это с большой охотой. Букварь раскрылся на странице, где нарисован гусь.

— Прочитай, Марко, прочитай мне; мне прочитай, — понял?

И «олух с ослиной скамьи», водя пальчиком по буквам, залепетал:

— Эл, и, ли-ба[20]. Ли-ба, ла-да[21], ла-да, ла, лу, ле, либа, ли, лаба, ла…

Учитель поднял голову. Даже с кафедры сошел — хотя сначала решил было не вставать — и направился к печке.

— Ну-ка еще, Марко мой, — попросила бабушка. — Прочитай пану учителю там, где у тебя святой отец нарисован.

Мальчик перевернул несколько страниц, нашел нужную.

— Пе, пе, пап[22], па-па, а-па[23], нап[24], пап, па-пи-рош[25], пе, пе, а пап…

Учитель от удивления слова не мог вымолвить, но улыбался. Погладил Марека по головке.

— Ай, Марко, какой же ты молодец! Ничего, мы с тобой еще так подружимся, что куда там! Как тебя зовут?

Мальчик поднял голову.

— А вы разве не знаете? Да Марек Габджа!

— Откуда ты?

— Из Волчиндола. Мы живем на Волчьих Кутах, в маленьком домике, рядом со Сливницкими.

— Надо будет к вам заглянуть.

— Только если пойдет дождь, вы идите садами, потому что на дороге измажете башмаки!

Прабабушка сияет от счастья. Счастье это, быть может, больше материнского… И на молодого учителя смотрит она добрым взглядом, тоже почти материнским. А учитель берет Марека за руку и подводит к парте, стоящей прямо против кафедры, — там есть свободное место. На этой парте сидит один голубоглазый Иожко Болебрух.

— Знаешь, Марко, ты мне нравишься, и потому пересаживайся сюда, чтоб мы друг друга видели.

Радостный, обернулся учитель к старушке, видимо готовый оправдываться. Но прабабушка заговорила первая:

— Пан учитель, я только хотела вам сказать, что эти Габджи никогда сразу не обвыкнут на новом месте, для этого им надобно много времени. А до той поры слова из них не вытянешь.

И она вышла из класса, легкая, веселая и счастливая.

Волчиндольским школьникам трудно даются предписанные законом знания. Можно сказать, дети овладевают ими с напряжением всех сил. А ведь они не тупицы: наоборот, головки у них умненькие, коль скоро сумели одолеть чужой язык, которому учат их немудрые зеленомисские наставники. Трудность в другом. В том, что от Волчиндола до Зеленой Мисы сорок пять минут ходу. Половине детей, правда, посчастливилось: у них есть бабушки или дяди с тетками в Зеленой Мисе, у которых можно жить. Зато обделенная счастьем половина по четыре раза в день проделывает этот путь: на утренние и послеобеденные уроки, туда и обратно! Другими словами, им приходилось скакать галопом. Можно было, правда, оставаться на обед в школе и протирать штаны на партах, но пользы от этого никакой не получалось: еда, которую дети могли приносить с собой, была недостаточной. Оттого и были они худыми, как щепки. Физическое перенапряжение и еда всухомятку сказывались особенно сырой осенью и морозной зимой: нет такой болезни, которая не нападала бы на волчиндольских детей. Прежде всего заявляли о себе ангина, корь, потом через коклюш, как через мост над Паршивой речкой, ребятишки уверенно переходили к дифтериту и воспалению легких.

Что же удивительного, если волчиндольцы всю жизнь болтают о школе? Уже двадцать лет, как ее строят возле часовни святого Урбана… языками!

И вряд ли перешли бы когда от слов к делу, если б не событие, перепугавшее сразу троих жителей Волчиндола: Сильвестра Болебруха, Павола Апоштола и Урбана Габджу. Трех первоклашек застигла в дороге метель — северный ветер, гнавший снежную крупу. Дети устали, продрогли, и когда их, ревущих, доставили по домам, выяснилось, что дело плохо: мороз покусал веки Иожку Болебруху, Аничка Апоштолова отморозила носик, у Марека Габджи пострадали уши. Обмороженные места воспалились, гноятся — страшно смотреть.

Это происшествие согнало волчиндольских выборных в общинную винодельню. Проголосовали за то, что и так было ясно: построить школьное помещение на сорок детей и домик для учителя, —