Красное вино - Франтишек Гечко

не успел коснуться Панчухи, как в нос ему шибанул густой запах ракии, смешанный с вонью блевотины. У Урбана взбунтовался желудок; все внутренности поднялись, комом стали в горле… С отвращением плюнул он на Панчуху, еще раз пнул его в ляжку и пошел в Волчиндол.

Когда проходил мимо часовенки святого Урбана, погруженный в мысли и потому неосторожный, он, правда, услышал приближающиеся голоса, но не сообразил, что вместе со старостой мог идти и Большой Сильвестр. Войдя в свой палисадник, он еще раз плюнул — от гадливости и нового приступа гнева. Остановившись в темноте, под яблонями, он старался угадать, что делает сейчас Кристина. Лампа прикручена, в доме — мир и покой. Тихий мир, пахнущий детьми и молоком. Загудела голова Урбана, что-то в ней начало трещать и разрываться. Уперся он лбом в яблоневый ствол, скрипнул зубами. Не было в нем в эту минуту ничего мягкого, примирительного, человечного… Голова раскалена, как кирпич в печи: облей водой — зашипит и треснет…

Урбан Габджа принадлежит к людям, которые не выслужили на этом свете даже милости выплакать свое горе.

ШКОЛА ВОЗЛЕ СВЯТОГО УРБАНА

У мальчика — Кристинины карие глаза и овальное лицо. От Урбана он взял только каштановые волосы, да и те росли у него не густо. Это был странный мальчик: то ли застенчивый, то ли робкий. Требовалось очень много времени, чтоб он к чему-нибудь привык или отвык от чего-то. Когда Урбан привел Марека в зеленомисскую школу и закрыл за собой дверь, никак он не думал, что сынок его доведет учителя до такого состояния, когда человек готов выпрыгнуть из собственной шкуры. Мальчишка не переставал хныкать и не спускал глаз с двери. Он даже почти не видел, что его окружает. А уж рот раскрыть — куда там! Учитель, понимавший свои обязанности слишком уж «по-учительски», твердо убедился, что в класс к нему попал дурачок, какой-то наследственный идиотик. И учитель, соответственно своему убеждению, посадил дурачка на лавку, на которой пересидели все зеленомисские олухи. И перестал обращать внимание на мальчика. К чему? Едва шагнув на улицу через школьный порог, мальчишка несся через всю Зеленую Мису прямиком к Паршивой речке, за которой, как известно, уткнувшись в глину, притаился Волчиндол. Никак не удавалось заставить Марека идти в парах со всеми детьми и приветствовать встречных зеленомищан певучим, приспособленным к детскому разумению христианским приветствием:

— «Тысичертикйезушкристуш!»[18]

Марек, школьник без году неделя, вполне был убежден, что в Зеленой Мисе не много сыщется хороших людей. И он был совершенно прав, подобных исключений село насчитывало очень мало. Вот только прабабушка! Она ежедневно подстерегала его, и примерно на восьмой день ей удалось изловить Марека и затащить к себе в кухню. Там правнук бросился на пол, бил ногами, кричал, словно его резали. Это было тяжелое зрелище для присутствующих. Старушке пришлось удалить из кухни Габджу-деда и Габджову-бабку, чтобы выжать из мальчика хоть слово. Она посадила его за стол, поставила перед ним тарелку лапши с маком и принялась расспрашивать. Оказалось, что Марек довольно приятный собеседник. Старушка уже целый час беседовала с правнуком, и они вместе прочитали половину букваря, когда подтаяло жесткое сердце деда и он решил посмотреть, что у него за внук. Злость и ненависть Марека понравились старому крестьянину. Никто из его детей не выказывал в таком возрасте подобной злости, не говоря уже о лягании и кусании! Габджовская жизнеспособность ключом била в Мареке. Это и выманило деда из его горницы, это и дало понять Габдже, что у него такой внук, которого не только надо великодушно простить за преждевременное появление на свет, но даже больше — которого надо воспитать. Быть может, оставить его у себя, чтоб не так далеко было ходить в школу… И вообще — сделать из него хорошего хозяина…

Тихо, как вор, с виноватым видом прокрался старый Габджа в кухню, оставив дверь приоткрытой, и дружеским тоном обратился к мальчику:

— А ты чей, сынок?

Марек сорвался с места и — под стол! Посидел там, потом на четвереньках бросился прямо к двери. Габджа перехватил его, поднял на руки, заглянул в лицо. На него сверкнули Кристинины карие глаза, доверху наполненные Урбановым упрямством. Дед вздрогнул.

— Не бойся, я тебя не съем, ведь я твой дедушка…

Последние слова прозвучали почти нежно. Но пойманный мальчонка схватил зубами руку деда, укусил и, освободившись, вихрем промчался через сени и двор на улицу. Не найдется такого быстроногого зеленомищанина, чтобы догнать улепетывающего волчиндоленка.

— Вот паршивец! — сердито проворчал Габджа, потряхивая рукой, из которой потекла кровь. — Так я и думал, что «эта» не произведет на свет ничего хорошего.

Прабабушка с ненавистью глянула на зятя.

— Запомни лучше: «эта» родила тебе подходящего внука, только дед-то у внука подгулял, вот что!

Габджа никогда не противоречил теще.

— Яблоко от яблони недалеко падает! Невоспитанный мальчишка.

Прабабушка вспыхнула. Она поняла, что теперь Марека сюда уже не заманишь, и ей стало больно.

— Ты очень воспитанный! Уж куда дальше! Что и удивительного, коли ребенок на тебя смотреть не может: мать его по имени никогда не назовешь, отца его проклял, да и на него от самого рождения ласково еще не взглянул! А по вечерам четки перебираешь, фарисей!..

Габджа зеленеет от злости. А старуха, уже не помня себя, хватает голой рукой лапшу, швыряет ему в лицо. Он выбегает из кухни.

На другое утро прабабушка взяла сумку Марека, в которой хранились грифельная доска и букварь. Погладила сумку старая и вышла на улицу — стеречь. Недолго ей пришлось ждать: на противоположной стороне показались Марек и Урбан. Мальчик ни за что не хотел больше подвергаться опасности и далеко обходит страшный дом, из которого ему удалось спастись лишь с риском для жизни.

— Прибежал вчера перепуганный, без сумки. Долго мы бились, пока узнали, в чем дело, да и то не все поняли…

Прабабушка погладила правнука по шапочке. Ребенок чуть-чуть улыбнулся ей, не выпуская руки отца, которую он судорожно сжимал.

— Деда за руку укусил. Другого бы малыша следовало отшлепать, но этого… А рука-то опухла; уж и подорожник прикладывал… А бить его все же не смей!

Урбан рассержен. Марек упорно смотрит в землю.

— Вот твоя сумка, Марек, возьми и беги в школу. И не бойся! Больше я никогда не стану звать тебя к нам.

Мальчик поцеловал руку отца и — по приказу отца — руку прабабушки и побежал к школе.

— Кажется мне, Урбан, трудно Мареку привыкать к новым людям. Но ты этого не пугайся — это бывает