Красное вино - Франтишек Гечко

— Так просто я вас не отпущу! — объявил он, не тая своей злости.

— Может, собрался влепить мне две-три затрещины? — отрезал отец и замедлил шаги, словно испытывая сына.

— Этого я делать не собирался, а хочу знать правду: за что вы, тата, так ненавидите мою Кристину?

Старый Габджа застонал. Но не ответил ни слова.

— Почему вы, когда мы еще жили у вас, ни разу не назвали ее именем, которым ее крестили, а все «ты», да «та», да «она»! И смешно и горько мне было, и плакать хотелось, как услышу, бывало: «Эта где?», «Ты, пойди туда-то!», «Она может то-то и то-то». Если не ошибаюсь, ни разу вы еще не сказали «Кристина».

— И не скажу! — ожесточается душа старого зеленомищанина.

— Этому-то я верю, — печально возражает сын. — Но за что, по какой причине? И что говорит вам ваша совесть?

Михал Габджа остановился. Схватил сына за плечи, стараясь разглядеть в темноте его лицо. Заговорил отрывисто и глухо:

— Из моих детей, Урбан, тебя я любил больше всех. Желал тебе не просто добра, а гораздо больше. Но ты выбрал… ее. И сделал это так, что все наши добрые обычаи полетели вверх тормашками. Взял ты бездомную нищенку, а когда тебе не удалось сделать ее хозяйкой в доме, наплевал ты на отца с матерью и удрал, как, извини меня, собачонка, куда та хотела: сюда, в эту дурацкую дыру… Еще, сынок, не забыть бы, спросил ты меня, что говорит моя совесть… Совесть моя плачет по сыну и проклинает ту, чье имя я никогда не назову! А теперь уж ты мне, Урбан, позволь спросить тебя: что говорит твоя совесть, коли у тебя есть хоть какая-нибудь?..

Последние слова Габджа-отец произносит ядовито, шипя как змея. Но Габджа-сын уже обрел ясность духа и не согнулся под бременем, которое взваливал на него отец. Ответил медленно, но твердо:

— У «бездомной нищенки» был человеческий облик. Никогда я не жалел, что не ждал, — как ждут обычно в Зеленой Мисе, — пока в мой хлев приведут корову. Что такая сделка не состоялась — не сожалею!.. А имущество? Да я на том и тружусь, что выслужила Кристина! Есть у меня, правда, богатый отец, но он мирится с тем, что сын его живет на гроши «какой-то нищенки»!

Старый Габджа ударил сына по лицу. Он дышит тяжко, сипло, прижимает руку к сердцу. Но Урбан, хоть и жжет его отцовская пощечина, добивает свою жертву:

— За науку — спасибо! Но вы заговорили о совести. Ну, не знаю, как поступили бы вы, — хотя вас никогда не прижимало, — если б ваша бабушка предложила переписать на вас пять ютров земли, как она предлагала мне! Видите: я не принял землю от бабушки, не воспользовался случаем… А ведь мог я иметь и не такую совесть — не такую совестливую, зато габджовскую!

Габджа-отец с трудом сходит с дороги к ближайшему ореховому дереву, держась за ствол в жестоком приступе кашля. Кашель перемежается долгими бездыханными паузами, такими долгими, что Урбану кажется — отец задохнулся. Но приступ проходит, и отец садится на траву. Бормочет что-то невразумительное. Потом встает, с ненавистью кричит сыну:

— Уйди с глаз!

Урбан не двигается.

Отец, разъяренный до потери самообладания, сорвался было наказать ослушника, но тут в голове его блеснула светлая искра здравого смысла, не покидавшего Габджей даже в самые критические минуты, и старик просто возвратился на дорогу. Прошел немного, остановился и, не оборачиваясь, бросил в темноту:

— Ничего, еще прибежишь ко мне!

К звуку шаркающих стариковских шагов примешиваются еще какие-то звуки. Но их совсем уже не слышит молодой Габджа.

Он стоял на дороге, пока не затихли шаги отца. Потом перескочил через канаву при дороге, отделяющей Черешневый Виноградник от Чертовой Пасти, сел, задумался… Нет, он не плакал, — но то, что он переживал в этот час, было горше слез. Громоздилось в сердце, разрывало его, не находя выхода. Мутил голову гнев и тотчас уступал место жалости… Так сидел он, уткнувшись лицом в ладони, и впервые в жизни сердился на Кристину. Силился оправдать поведение отца. И все же не раскаивался, что бросил отцу в глаза горький упрек, сказав, что мог бы переписать на себя бабушкину землю. И радовался, что не был алчным, как отец, который на его месте… схватил бы обеими руками! Сейчас Урбану ясно, с какими чувствами ушел его отец: с гневом и удивлением.

Поведение отца понятно ему. Оно в чисто габджовском духе. Впрочем, Урбан, приведя в дом Кристину против воли родителей и потом уйдя с нею вместе из дому — опять-таки против их воли, — заслуживал наказания за своеволие и непослушание. Это верно, он понимает. Но почему же после стольких лет все еще не оставляет его отец в покое?! Ведь должен же он знать, что ничего теперь не изменишь, что Кристина уже глубоко пустила корни в его жизни, что она окружена его детьми!

Он сидел на траве в самом пустынном месте Волчиндола — там, где начинался крутой спуск к Паршивой речке. С обеих сторон дорога обсажена сливами и образует как бы глубокий туннель. Нет лучшего места для того, чтобы предаваться гневу. И гнев охватывает Урбана. Гнев на всех и вся, в том числе и на себя самого; он ощутил жгучую потребность схватить что-нибудь руками, раздавить, швырнуть оземь. Швырнуть, растоптать в прах!

Через какое-то время он собрался домой — и вдруг услышал приближающиеся от речки, снизу, мелкие шаркающие шаги и визгливое покашливание. Урбан страшно обрадовался. Кулаки его сжались сами собой. Он затрепетал от волнения — потому что уже угадал, кого посылает ему в руки нынешний вечер, и знал, чем закончится этот день. Кашель, вздохи, шаги, вот показалась фигура человека — Шимон Панчуха! Дьявол не мог подсунуть Урбану большего искушения!

Урбан себя не помнил от ярости, и все же до сознания его дошло, какая слабая, дряблая плоть трепыхается под его руками! Испугавшись собственной силы, он невольно разжал пальцы, стянувшиеся было вокруг тощего старческого горла, и опустил человечка наземь. Тот тихо стонал, дышал с писком в груди, копошился под ногами Урбана:

— Ради милосердия божия… Ооо! Умираю…

Хотел Урбан свести с ним счеты, и мольбы грешника только раздражали его.

— А помнишь, подлюга, как ты сына моего через забор бросил?! — И пнул его ногой в зад.

«Подлюга», валяясь по земле, с трудом оперся на руки и, подняв голову, захныкал:

— Урбанко! Урбанко! Прости… пьян был тогда…

Урбан нагнулся к нему, чтоб поднять, швырнуть в канаву, затоптать в грязь, но