Красное вино - Франтишек Гечко

ущерб — и возмещает его. Но за то время, пока он всего лишь возмещает потерянное, он мог бы творить новое! В хозяйстве же, как и в других делах, всякое возмещение — не более, чем пересыпание зерна из мешка в лукошко. Только создание нового — настоящее дело хозяина.

Ах, Урбан, Урбан!

КОГДА ДИТЯ ЛЕЗЕТ НА СТЕНУ…

Невеста. Совсем непохожая на свою перезрелую сестру в Зеленой Мисе. Даже человек, плохо разбирающийся в родственных отношениях, всерьез усомнится: неужели эти два человеческих поселения могли произойти от одного корня! Сердце вскипает возмущением оттого, что такой красе-девице приходится ютиться возле зябкой старой бабы. Красота, униженная таким соседством, кому хочешь внушит жалость.

Такова зима в Волчиндоле!

И все же находятся в Зеленой Мисе люди, у которых язык не заболит болтать, что им предпочтительней помереть, чем прожить зиму в Волчиндоле. Глупцы! Нигде нет такой чудесной зимы, как в этой котловине, засыпанной снегом, чистым, как свадебный пуховик. Он визжит и скрипит под сапогами и искрится, слепит на солнце.

Маленький Марек Габджа сидит в новой школе; он уже вполне одолел полупьяного Восайнора, который, при всей навязанной ему предвзятости против Урбана, очень любит его мальчишку. Марек во втором классе, но прекрасно понимает и то, что учат шестиклассники. Учитель не таскает его за волосы, не дерет ему уши. И даже, хотя он знает, что это не понравится Большому Сильвестру, позволил маленькому Габдже сидеть на одной парте с самым драгоценным дитятей Волчиндола — с Иожком Болебрухом, молчаливым и внимательным мальчонкой.

В тот холодный февраль, когда в доме с красно-голубой каймой начали развертываться события, о которых пойдет речь, Кристина была поглощена кормлением своих близнецов-«апостолов» и единоборством с тяжелыми думами. За восемь лет семейной жизни, отмеченной необычайно крепкими объятиями, она успела дать Урбану четверых детей: Марека, Магдалену и Кирилла с Мефодием, После рождения близнецов она очень похудела, и, если б Урбан не нанял няньку, малыши ее уморили бы. От Кристины осталась тень. Причина тут не столько в том, что прожорливые близнецы чуть ли не съели ее и что она попросту не могла отойти от них ни на шаг, — причина в беспокойных мыслях о том, что, когда в доме четверо детей, надо работать до упада и экономить на всем. Она верила, что и Урбан, стоит ему только как следует обдумать все обстоятельства, накопившиеся в их домишке в образе детей, как-нибудь примирится с мыслью о том, что жить им приходится бедно. Тогда он перестанет ворчать на нее за то, что она отпустила няньку, аппетит которой казался Кристине непомерным, — ведь всей прибыли от теплых Волчьих Кутов и плодоносных Воловьих Хребтов еле хватало, чтобы наполнить желудки детей и ненасытную пасть Экономического банка в Сливнице. Кристина была глубоко удивлена, как это Урбан, думая о будущем, не содрогается от ужаса: ведь сколько их еще может быть, детей-то, когда и она и он так страшно молоды и когда сама она оказалась такой плодовитой…

Но Урбан ни о чем таком не задумывается. Сидит за столом, как пень, и преспокойно читает газету, которую выписывает на пару с Эйгледьефкой. Некогда ему присмотреться к пятилетней Магдаленке, которой после долгой болезни в первый раз позволили поиграть у окошка в куколки; девочка прижимается к стеклу высоким лобиком, смотрит на искристый мир за окном, сверкающий сказочной красотой.

На ветку яблони села синица. Девочка долго рассматривала ее, хотела было позвать маму, да запела медленно и нежно:

Птичка-невеличка

мелзнет у окошка.

Поживи у нас немножко,

поживи у нас, синичка.

Не стлашны нам зимы,

зёлен напасли мы.

А весною ты опять

будешь в поле щебетать.

Под песенку Магдаленки Кристина уложила накормленного Мефодия к спящему в широченной люльке Кириллу — и вдруг ей стало весело. Выпрямилась, расправила плечи, взглянула на дочурку. Волна счастья нахлынула на нее — пока дочка хворала, оно все время пряталось где-то. На цыпочках подошла Кристина к Урбану, отобрала газету. Он не сразу понял, чему обязан таким бесцеремонным вмешательством, и довольно сердито попробовал вернуть газету.

— Слушай! — И Кристина кивнула головой на Магдаленку.

Урбан прислушался, посмотрел… и даже испугался, заметив слезы в глазах Кристины. А девочка уже допела песенку и начала ее во второй раз. Урбан встал было, но жена приложила палец к его губам:

— Поет… Это она в первый раз, как поднялась после воспаления легких…

Теперь Урбан понял, что в глазах Кристины сверкают слезы радости. Он не умеет равнодушно относиться к таким вещам, и собрался обнять жену, но тут девочка отвернула от окна бледное личико: надо сказать родителям, что птичка улетела…

В эту минуту кто-то затопал на глиняном крылечке, стряхивая снег с ног. Раздался робкий стук в окошко. Вошел парень с перевязанной головой и опухшим лицом: в одной руке он держал шляпу, в другой — узелок. Он нерешительно остановился в дверях. Урбан и Кристина чуть ли не в испуге глядели на него — никак не могли вспомнить, где и когда они уже видели этого человека. Только после того как он поздоровался, Кристина воскликнула:

— Микулаш!

Подошли к нему ближе, с опаской оглядывая с головы до ног; и кругом обошли, даже смешно стало… Наконец Урбан тоном знатока произнес:

— Основательная работа! Скажи-ка, браток, что же это за мастера так тебя отделали?

— Маменька с татенькой! — прошепелявил Микулаш, из чего можно было заключить, что у него вдобавок выбиты зубы.

— Ну и ну! — дивились хозяева.

— Да, уж натешились вволю…

— Господи!..

— Татенька меня держали, а маменька охаживали кулаком по лицу, по голове — куда попадет. До смерти убили бы, кабы не бабушка, — они нас помоями окатили, — рассказывал о своей обиде Микулаш, складывая на лавку узелок и шляпу.

— Ох, бедненькие бабушка, нет на свете лучше них человека! — вздохнула Кристина, вспомнив, что только этой старушке она сама обязана тем, что не сошла с ума за два года, проведенные в габджовском доме.

— Ну а за что? За что тебя били? — осведомился Урбан, помогая брату раздеться; куртку его он вынес на кухню.

— Да… чего ж таить… скоро масленица, вот я и потянул мерки три жита, — сознался шалопай и покраснел, насколько можно было разглядеть на его опухшем лице. — А татенька меня поймали — поджидали у амбара Жадного Вола.

Первым побуждением Урбана было сказать: «Так тебе и надо», — но он успел проглотить эти слова, припомнив, сколько мерок зерна сам перетаскал из отцовского амбара и